«Заводной Апельсин» -- Рецензия Игоря Галкина на экранизацию Стенли Кубрика
Кошмар под музыку Бетховена. Гимн возмездию. Шедевр, который я поместил бы не то что в десятку, а в пятерку лучших фильмов всех времен и народов.
В подобных случаях очень остро ощущаешь собственное бессилие - все время активно не соглашаешься с ходом мысли автора, но не единого "contra" произнести не можешь. "А выбор?" - главный аргумент в защиту преступника, над которым произвели научный эксперимент в рамках новой программы борьбы с насилием. (Священник в данном случае возмущается чисто механическим решением вопроса без апелляции к нравственности.) А какой выбор предоставлял герой своим жертвам? Вовсе никакого. Тогда как на эксперимент согласился добровольно. Ну да, у него отняли какую-то часть естества, в то время как существуют привычные, более гуманные формы обуздания агрессии. Но, как заявил сторонник новых методов, министр внутренних дел, в тюрьме они лишь прибавят умение лицемерно улыбаться и познакомятся с другими пороками. Что проблему только усугубляет. Ну и так далее... Бессилие. Замкнутый круг.
Что такое "заводной апельсин" - я так за много лет и не понял. Ответ содержится где-то в романе Энтони Берджесса, который я не читал и который имеет отношение к фильму лишь на уровне главной интриги. Берджесс создал сугубо лексический труд, равно бесполезный к переводу на русский и на кинопленку. (И даже знание англицкого не облегчит нашему человеку знакомство с романом - феня британской урлы не преподается ни в тамошних, ни в здешних институтах.) Следует также отметить, что выдающиеся фильмы по литературным произведениям (не будем называть это экранизациями) традиционно вызывают писательское недовольство - хоть возмущение Лема "Солярисом" Тарковского, хоть брюзжание Берджесса в адрес Кубрика...
Не знаю, как на самом деле все происходило, но мне кажется, что режиссер вместо вчитывания в роман пристально следил за публикациями этолога Конрада Лоренца, создателя теории об агрессивности как о неотъемлемом, врожденном свойстве живой природы, своего рода саморегулирующем механизме эволюции. До эксперимента над Алексом в обществе существовала биологическая справедливость - здесь царил сильный, любвеобильный самец. Его искусственно вывели из игры, но внешне ситуация ничуть не изменилась: все те же агрессоры и жертвы. Вчерашние жертвы оказались ничуть не нравственнее, они дружно, расталкивая друг друга, ринулись на вакантное место тирана и мучителя. Все эти стариканы, калеки, вечно вторые... Причем, месть играла в их порыве какое-то третьестепенное место - в основном они стремились решить какие-то личные вопросы за счет страданий других или просто издать нарциссический рык победителя. Нравственность, за которую все ратовали, так и не вступила в свои права, но и целесообразность оказалась попрана, обещая тотальный кризис обществу.
Готового рецепта в фильме нет. Герой возвращен в привычное состояние. Оно и не лучше, но природней, натуральней. Совершенно не важно получается - кто кого сожрет. Важно, что в любом случае жрут, сволочи...
И получается, что все дело в личной ответственности. Всегда следует помнить, что зло порождает зло и что за любое неправедное деяние неотвратимо последует возмездие, справедливо ли оно по высшему счету или нет.
Я вот тоже чувствую в себе тирана и, будь моя воля, я бы всех (всех!) живущих заставил смотреть "Заводной апельсин". Принудительно, как Алекса заставляли смотреть фильмы о насилии, привязывая к креслу, фиксируя веки - чтобы не отвернуться и не закрыть глаза... Смотреть и запоминать. Смотреть и делать выводы.
Игорь Галкин
Тем временем:
... Может, весенний цветок, что приколола у сердца, издавал аромат надежды. И запах лекарственных снадобий прошел, миновал, и сладость нового запаха пронизала дом наш. Много благоуханий узнала я, но такого не нашла. Однако вновь обоняла я этот аромат в сновидении. Откуда взялся этот запах? Ведь мать не умащала плоть женскими благовониями(8). Мать сошла с постели и села у окна. У окна стоял столик, а в столике ларчик. Ларчик заперт на замок, и ключ к ларчику висел на шее мамы. Беззвучно открыла мать ларчик и стопку рукописных листов достала и читала их весь день. До вечера читала мать. Дверь открылась дважды и трижды, но не спросила она: кто там, заговаривала я с ней -- не отвечала. А напомнили ей испить лечебных снадобий, махом испила ложку снадобий. Лица не скривила и слова не молвила, будто иссякла их горечь. А испив, вернулась к рукописи. А рукопись исполнена совершенным почерком на тонкой бумаге, длинными и короткими строками писана. И видя, как мать читает, сказала я в сердце своем, что навеки не оставит она эту рукопись. Снур ключа на шее соединял ее с ларчиком и с рукописью. Но на исходе дня взяла мать рукопись и перевязала ее нашейным снурком с ключом, поцеловала и бросила ее вместе с ключом в печь. А вьюшка закрыта. Лишь уголья мерцали в печи. Язык пламени лизнул тонкие листы, бумага вспыхнула -- и дом полон дыму. Киля ринулась в светлицу распахнуть окно, но мать удержала ее. Рукопись пылает и дом полон дыму. А мать сидела(9) у ларца и до вечера вдыхала дым рукописей. Тем вечером пришла Минчи Готлиб проведать маму. Это подруга ее Минчи, что училась с ней вместе в девичестве у Акавии Мазала. Госпожа Готлиб села у постели мамы. Два, три часа сидела. Минчи, сказала мать, дай напоследок гляну на тебя. Минчи вытерла слезы и сказала: крепись, Лия, еще возвратятся силы твои, как прежде, для жизни. Мама молчала, и грустный смешок витал на ее пылающих устах. Вдруг взяла мать Минчи за руку и сказала: иди домой, Минчи, справь нужды субботы и завтра пополудни проводи меня на погост. Был вечер четверга, канун сретенья субботы(10)...
