го количества башкирских земель, до неблагонадежности припущенников [Припущенниками называются те, которые за известную ежегодную или единовременную плату, по заключенному догов..
НАЧАЛЬСТВА Весьма важное лицо. Здесь всё, и сам автор, безмолвствует. Важное лицо...
За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Т..
-- Неплохо, неплохо. -- И давай листать страницы дальше. Где были на картинках симпатичные devotshki, я говорил, что хотел бы сделать им добрый старый sunn-vynn, а заодно и pomordovatt хорошенько. Попалась картинка, где человеку въехали сапогом в morder и в разные стороны брызжет кровь; я сказал, что хотел бы ему добавить. А еще была картинка, где nagoi друг нашего тюремного свища тащил в гору крест, и я сказал, что пошел бы следом с молотком и гвоздями. И снова: "Неплохо, неплохо". Я говорю; -- К чему все это? -- Глубокая гипнопедия, -- отвечает один (или какое-то словцо наподобие, точно не помню). -- Похоже, вы выздоровели. -- Выздоровел? -- возмутился я. -- Валяюсь тут плашмя на койке, а вы говорите -- выздоровел? Поцелуй меня в jamu, вот что, koresh! -- Подождите, -- сказал его приятель. -- Теперь уже недолго осталось. Я ждал, бллин, а заодно поправлялся, а заодно уплетал за обе щеки всякие там яйца-шмяйца, тосты-шмосты, запивая их чаем с молоком, и вот настал день, когда мне сказали, что ко мне пришел очень-очень необыкновенный посетитель. -- Но кто? -- допытывался я, пока поправляли белье на постели и причесывали мне grivu -- повязку с головы уже сняли, и волосы начали отрастать. -- Увидите, увидите, -- вот все, что мне отвечали. И я наконец увидел. В полтретьего дня палату заполонили фотографы и газетчики с блокнотами, карандашами и прочей murnioi. Они чуть ли не в трубы трубили, встречая великого и важного veka, который должен был посетить вашего скромного повествователя. Он пришел, и, конечно же, это оказался не кто иной, как министр нутряных, или внутряных, или каких еще там дел; он был одет по последней моде и вовсю поигрывал интонациями своего хорошо поставленного начальственного баса. Щелк, щелк, бац -- ожили фотокамеры, как только он подал мне ruker поздороваться. Я говорю: -- Так-так-так-так. Что за дела, koresh, чего pripiorsia? Похоже, никто меня толком не poni, но один говорит: -- Смотри, парень, не забывай, с кем говоришь, это министр! -- В гробу я видал, -- чуть ли не гавкнул я ему в ответ, -- и тебя, и твоего министра. -- Ну ладно, ладно, -- торопливо вклинился внутряной. -- Он говорит со мной как друг, верно, сынок? -- Ага, я всем друг, -- отвечаю, -- кроме тех, кому враг. -- А кому ты враг? -- спросил министр, и все газетчики схватились за свои блокноты. -- Скажи нам, мой мальчик. -- Моим врагам, -- отвечаю, -- всем тем, кто плохо себя ведет со мной. -- Что ж, -- сказал Минвнудел, присаживаясь на край моей койки. -- Мы, то есть все правительство, членом которого я являюсь, хотели бы, чтобы ты считал нас своими друзьями. Да-да, друзьями. Мы ведь помогли тебе, вылечили, правда же? Тебя поместили & лучшую клинику.
... Но, не соглашаясь в одном, я совершенно согласен и искренно благодарен уважаемому мною рецензенту за его замечания о "втором периоде гимназии и об университете", составляющих значительную часть моих отроческих воспоминаний. Они точно слабы, не полны и не выдержаны "по отношению к идее всей книги и к самим себе". Я сам это чувствовал, когда писал их. Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь поправить мою ошибку. Эта часть воспоминаний требует более подробной и более последовательной, живой разработки.
Отрывок "Буран" в свое время обратил на себя внимание по особенному, довольно забавному обстоятельству, которое я считаю не лишним рассказать. В 1834 году М. А. Максимович, издавая альманах под названием "Денница", так убедительно просил меня написать что-нибудь для сборника, что я не мог отказать ему. В это время я был очень занят преобразованием Константиновского межевого училища в Константиновский межевой институт, для которого мне, как будущему директору, поручено было написать устав в более широких размерах и более современных формах. Я поистине не имел свободного досуга, но обещание Максимовичу надо было исполнить. Хотя прошло уже шесть лет, как я оставил Оренбургский край, но картины летней и зимней природы его были свежи в моей памяти. Я вспомнил страшные зимние метели, от которых и сам бывал в опасности и даже один раз ночевал в стоге сена; вспомнил слышанный мною рассказ о пострадавшем обозе — и написал "Буран". Я находился тогда (как и всегда) в враждебных литературных отношениях с издателем "Московского телеграфа", а издатель "Денницы" был с ним коротко знаком, участвовал прежде в его журнале и потому мог надеяться, что его альманах будет встречен в "Телеграфе" благосклонно. Благосклонный отзыв "Телеграфа" имел тогда важное значение в читающей публике и был очень нужен для успешного расхода книги. Я очень хорошо знал, что помещение моей статьи возбудит гнев г. Полевого и повредит "Деннице". Брань издателя "Телеграфа" для меня была не новость: я давно уже был к ней совершенно равнодушен; но, не желая вредить успеху "Денницы", я дал мою статейку с условием — не подписывать своего имени, с условием, чтобы никто, кроме г...
