- То, что, по-вашему, невыполнимо, на самом деле выполнимо. Вы - лгун! Говоря так определенно, вы не можете не утерять нечто тонкое и неуловимое. Вы теряете всю суть. Людские жизни - это молодые деревца в лесу...
Я лежу в кибитке. Звон почтового колокольчика, наскучив моим ушам, призвал наконец благодетельного Морфея {Мор..
За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Т..
Мы никогда тебе не желали зла, не то что некоторые другие, кто и желал, и воплощал это желание в реальных действиях. Я думаю, ты знаешь, о ком я говорю. -- Да-да-да-да, -- продолжал он. -- Есть люди, которые хотели бы использовать тебя, да-да, использовать в своих политических целях. Они были бы счастливы, да, счастливы, если бы ты умер, потому что думают, будто им удалось бы это свалить на правительство. Думаю, ты знаешь, кто эти люди. -- Есть такой человек, -- после паузы вновь заговорил МВД, -- некий Ф. Александр, сочинитель подрывной литературы, так вот он как раз и жаждал твоей крови. Прямо с ума сходил, до чего ему хотелось всадить тебе нож в спину. Но ты уже можешь не бояться. Мы его изолировали. -- Но мы с ним вроде как pokoreshaliss -- сказал я. -- Он был мне как мать родная. -- Видишь ли, он узнал, что ты когда-то нехорошо поступил с ним. Во всяком случае, -- сразу поправил сам себя МВД, -- он думает, что узнал это. Он вбил себе в голову, что из-за тебя умер один очень близкий и дорогой ему человек. -- Вы это к тому, -- проговорил я, -- что ему рассказал кто-то? -- Просто он вбил это себе в голову, -- сказал МВД. -- Он стал опасен. Мы изолировали его для его же собственного блага. Ну и, -- добавил он, -- для твоего тоже. -- Спасибо, -- сказал я. -- Большое спасибо. -- Когда тебя выпишут, -- продолжал министр, -- тебе ни о чем беспокоиться не придется. Мы все предусмотрели. У тебя будет хорошая работа и хорошая зарплата. Потому что ты нам помогаешь. -- Разве? -- удивился я. -- Мы ведь всегда помогаем своим друзьям, верно? -- Тут он снова взял меня за руку, кто-то крикнул: "Улыбочку! ", я, как bezumni, без единой мысли в bashke осклабился, и -- щелк, бум, трах -- заработали фоторепортеры, снимая меня с Минвнуделом в обнимку. -- Молодец, -- похвалил меня великий деятель. -- Ты хороший парень. Вот, это тебе в подарок. Подарок -- сияющий полированный ящик -- тут же внесли в дверь, и я сразу понял, что это такое. Стереоустановка. Ее поставили рядом с кроватью, соединили шнуры, и какой-то vek из свиты министра включил ее в розетку. -- Ну, кого поставим? -- спросил очкастый diadia, тасуя передо мной целую стопку пластинок в глянцевых роскошных обертках. -- Моцарта? Бетховена? Шенберга? Карла Орфа? -- Девятую, -- сказал я. -- Мою любимую Девятую. И Девятая зазвучала, бллин. Народ на цыпочках, молча стал расходиться, а я лежал с закрытыми глазами и слушал восхитительную музыку. "Ты хороший, хороший парень", -- тронув меня за плечо, проговорил министр и вышел. Какой-то vek, оставшийся последним, сказал: "Вот, здесь подпиши". Я открыл glazzja и подписал, а что подписал -- без понятия, да и не желал я, бллин, ничего poni matt. После этого меня оставили наедине с великолепием Девятой Людвига вана.
... Последний всегда становился добрее, оставаясь вдвоем, и объяснял "мальчику", что значит стричь под польку, бобриком или с пробором. Иногда они садились на окно, рядом с восковым бюстом женщины, у которой были розовые щеки, стеклянные удивленные глаза и редкие прямые ресницы, - и смотрели на бульвар, где жизнь начиналась с раннего утра. Деревья бульвара, серые от пыли, неподвижно млели под горячим, безжалостным солнцем и давали такую же серую, не охлаждающую тень. На всех скамейках сидели мужчины и женщины, грязно и странно одетые, без платков и шапок, как будто они тут и жили и у них не было другого дома. Были лица равнодушные, злые или распущенные, но на всех на них лежала печать крайнего утомления и пренебрежения к окружающему. Часто чья-нибудь лохматая голова бессильно клонилась на плечо, и тело невольно искало простора для сна, как у третьеклассного пассажира, проехавшего тысячи верст без отдыха, но лечь было негде. По дорожкам расхаживал с палкой ярко-синий сторож и смотрел, чтобы кто-нибудь не развалился на скамейке или не бросился на траву, порыжевшую от солнца, но такую мягкую, такую прохладную. Женщины, всегда одетые более чисто, даже с намеком на моду, были все как будто на одно лицо и одного возраста, хотя иногда попадались совсем старые или молоденькие, почти дети. Все они говорили хриплыми, резкими голосами, бранились, обнимали мужчин так просто, как будто были на бульваре совсем одни, иногда тут же пили водку и закусывали. Случалось, пьяный мужчина бил такую же пьяную женщину; она падала, поднималась и снова падала; но никто не вступался за нее. Зубы весело скалились, лица становились осмысленнее и живее, около дерущихся собиралась толпа; но когда приближался ярко-синий сторож, все лениво разбредались по своим местам. И только побитая женщина плакала и бессмысленно ругалась; ее растрепанные волосы волочились по песку, а полуобнаженное тело, грязное и желтое при дневном свете, цинично и жалко выставлялось наружу. Ее усаживали на дно извозчичьей пролетки и везли, и свесившаяся голова ее болталась, как у мертвой...
