От купанья и кофе ему не стало лучше. - Будем, Александр Давндыч, продолжать наш разговор, - сказал он...
Я с детства понимать привык Твое молчание немое И твой таинственный язык Как что-то близкое, родное...
Вот так оно сейчас. Можете и не браться воевать с "МИГами" на SE-5. Но дух "пятерки" никогда не пропадал. Согласитесь. А после того, как я посажу мою "F-соточку (вырубаешь мощу к..
-- Как много воды-то утекло с тех давних прекрасных денечков. Бедняга Джорджик, я слышал, уже в могиле, а старина Тем ssutshilsia, ментом стал, только мы двое и ostaliss, ты б хоть povedal мне, что у тебя новенького, koresh. -- Как странно он говорит, не правда ли? -- проговорила devotshka, вроде как хихикнув. -- Это, -- пояснил ей Пит, -- мой старый друг. Его зовут Алекс. Разреши, -- обратился он ко мне, -- я представлю тебе мою жену. Я даже rot открыл. -- Жену? -- выдохнул я. -- Как так жену? Быть не может! Для брачных uz ты вроде как чересчур jun, koresh. Да этого просто быть не mozhet! Девушка, которую Пит представил мне как свою жену (в голове не укладывается), снова хихикнула и говорит Питу: -- Ты что, раньше тоже так разговаривал? -- Ну, -- пожал плечами Пит, -- мне ведь все-таки скоро двадцать. Вполне уже можно остепениться, что я и сделал два месяца назад. Не забудь, ты ведь был младше нас -- из молодых, да ранний. -- Так-так-так. -- Я все еще сидел с открытым гоtom. -- Прям никак... perevaritt... не в состоянии, koresh. Пит, и вдруг женился! Так-так-так. -- У нас своя квартирка, -- сказал Пит. -- Работаю в страховой фирме Госфлота, денег, правда, платят маловато, но со временем все образуется, это точно. А Джорджина... -- Как-как? -- проговорил я, все еще ошарашенно разевая rot. Жена Пита (жена, бллин! ) снова хихикнула. -- Джорджина, -- повторил Пит. -- Она тоже работает. Машинисткой -- ну, на машинке печатает. Ничего, кое-как перебиваемся. -- А я на него, бллин, как уставился, так и глаз не могу отвести. Он вроде как и ростом стал повыше, и даже голос стал взрослый, и вообще. -- Ты бы, -- сказал Пит, -- зашел к нам как-нибудь, посидели бы. А ты по-прежнему совсем мальчишкой смотришься, несмотря на все твои злоключения. Да-да-да, мы про тебя все читали. Хотя ты ведь и впрямь еще совсем молод. -- Мне восемнадцать, -- сказал я. -- Только что исполнилось.
-- Восемнадцать, говоришь? -- Пит поднял брови. -- Ого. Так-так-так. Ну, нам пора. -- И он бросил на эту свою Джорджину нежный и влюбленный взгляд, взял ее руку в свои, и она тоже на него поглядела так, что прямо -- о, бллин! -- Пока, -- бросил мне напоследок Пит, -- мы спешим к Грегу на вечеринку. -- К Грегу? -- А, ну конечно! -- улыбнулся Пит. -- Ты ведь не можешь знать его, естественно. При тебе его еще не было. Ты исчез, и тут появился Грег. Он иногда вечеринки небольшие устраивает. Так, чепуха: коктейли, салонные игры. Но очень мило, очень прилично. Как бы это тебе объяснить -- безобидно, что ли. -- Ага, -- отозвался я. --- Безобидно. Что ж, я это ponimaju. Baldiozhnaja tusovka. -- И снова эта самая Джорджина захихикала над моей манерой выражаться. А потом они рука об руку отправились заниматься своими voniutshimi салонными играми у этого Грега, кто бы он ни был.
... Долго еще, читая подобную статью, будет она спрашивать: уж не на
собственном ли авторитете основывается пишущий и можно ли ему в подобном
случае верить? Что касается до меня, то, отсылая неверующих к авторитетам
таких поэтов-мыслителей, каковы: Шиллер, Гете и Пушкин, ясно и тонко
понимавших значение и сущность своего дела, прибавлю от себя, что вопросы: о
правах гражданства поэзии между прочими человеческими деятельностями, о ее
нравственном значении, о современности в данную эпоху и т. п. считаю
кошмарами, от которых давно и навсегда отделался. Знаю, что если бы,
обращаясь к тебе и пародируя возражение Лепида (в "Антонии и Клеопатре"
Шекспира), я сказал:
"Не время
Теперь писать стихотворенья",
ты бы с некоторой терпкостью Энобарба ответил:
"Время
Всегда на то, что происходит в нем".
Итак, оставляя в стороне все подобные вопросы, спросим прямо: что такое
поэзия и какое главное качество поэта? и коснемся этого вопроса настолько,
насколько уразумение его нам в настоящем случае необходимо.
Поэзия, или вообще художество, есть чистое воспроизведение не предмета,
а только одностороннего его идеала; воспроизведение самого предмета было бы
не только ненужным, но и невозможным его повторением. У всякого предмета
тысячи сторон - и не только одно, данное искусство, с своими строго
ограниченными средствами, но и все они в совокупности не в силах воссоздать
всего предмета. Какими, например, средствами повторят они его вкус, запах и
стихийную жизнь? Но в том-то и дело, что художнику дорога только одна
сторона предметов: их красота, точно так же, как математику дороги их
очертания или численность...
