Из-за этого и получилось. -- Ладно, все, идем домой, маленькая spiatshka, -- сказал Тем. -- Большим мальчикам надо много спать. Правильно? -- "Правильно, правильно", -- закивали остальные двое. Я сказал; -- Что ж, я думаю, это лучшее, что мы можем придумать. Тем нам правильную идею podkinul. Если не встретимся днем, бллин, что ж, тогда завтра в тот же час и в том же месте? -- Конечно --сказал Джорджик. -- Zamiotano. -- Я, может быть, немного опоздаю, -- предупредил Тем. -- Но в том же месте, это уж точно. Может, только чуть позже. -- Он все еще притрагивался время от времени к губе, хотя крови на ней уже не было. -- И будем надеяться, что тут больше всякие kisy не будут упражняться в пении. -- И он издал свой коронный, так знакомый нам всем клоунский ухающий хохоток: "Ух-ха-ха-ха". Я решил, что он настолько темный, что и обидеться как следует не способен. В общем, разошлись мы каждый в свою сторону, я шел и все время рыгал от холодной duri, которой наглотался. Бритву держал наготове на случай, если вдруг какие-нибудь дружки Биллибоя окажутся поблизости от моего подъезда, да, кстати, и другие bandy, shaiki и gruppy тоже время от времени набегали повоевать друг с дружкой. Жил я с mamoi и papoi в микрорайоне муниципальной застройки между Кингсли-авеню и шоссе Вильсонвей, в доме 18а. К двери подъезда я добрался без приключений, хотя пришлось-таки миновать какого-то malltshika, который лежал в канаве, корчился и стонал, весь порезанный, и под фонарем видны были следы крови, будто это сама ночь, роshustriv, напоследок расписалась в своих проделках. А еще совсем рядом с домом 18а я видел пару девчоночьих nizhnih, явно грубо сдернутых в пылу схватки. Короче, вхожу. Стены в коридоре еще при постройке были разрисованы картинами: tsheloveki и kisy при всех своих pritshindalah, очень подробно выписанных, с достоинством трудятся -- кто у станка, кто еще как, причем -- я повторяю -- совершенно безо всякой одежды на их местами очень даже vypukiuh телах. Ну и, конечно же, кое-кто из mallishikov, живущих в доме, на славу потрудился над ними, где карандашом, где шариковой ручкой приукрасив и дополнив упомянутые картины подрисованными к ним всякими торчащими shtutshkami, volosnioi и площадными словами, на манер комиксов якобы вырывающимися изо ртов этих вполне респектабельно трудящихся нагих vekov и zhenstshin. Я подошел к лифту, но нажимать кнопку, чтобы понять, работает ли он, не потребовалось, потому что лифту кто-то только что дал izriadni toltshok, даже двери выворотил в приступе какой-то поистине недюжинной силы, поэтому мне пришлось все десять этажей топать пешком. Пыхтя и ругаясь, я лез наверх, весьма утомленный физически, хотя голова работала четко. В тот вечер я страшно соскучился по настоящей музыке -- может быть, из-за той kisy в баре "Korova".
... Но вот, в начале шестидесятых, моровое поветрие пебрины напрочь
загубило рассадники шелкопряда в Европе, пахнув к тому же за море, в Африку,
а по слухам, и в Индию. Когда в 1861 Эрве Жонкур вернулся из очередного
путешествия со свежей кладкой яиц, спустя два месяца почти весь выводок был
охвачен недугом. Для Лавильдье, как и для множества других мест,
благоденствие которых держалось на шелковом деле, тот год показался началом
конца. Наука была бессильна разгадать причины мора. Весь белый свет, до
крайних своих пределов, находился точно в плену у загадочного колдовства.
-- Весь, да не весь, -- тихо молвил Бальдабью. -- Да не весь, --
добавил он, разбавляя на два пальца свой "Перно".
6
Бальдабью был тем самым человеком, который появился в здешних краях
двадцать лет назад, прямиком направился к городскому голове, без объявлений
вломился в его кабинет, раскинул на столе шелковый шарф цвета вечерней зари
и спросил:
-- Как по-вашему, что это?
-- Женские фитюльки.
-- Не угадали. Фитюльки, только мужские: звонкая монета.
Городской голова велел выставить его за дверь. Тогда Бальдабью построил
вниз по реке прядильню, на опушке леса -- ригу для разведения шелкопряда, а
на развилке вивьерской дороги -- церковку в честь святой Агнессы. Нанял
десятка три работников, выписал из Италии диковинную деревянную машину --
сплошные шестеренки да колесики -- и не изрек ни слова еще семь месяцев.
Потом снова нагрянул к городскому голове и выложил на стол тридцать тысяч
франков крупными купюрами в аккуратных стопках.
-- Как, по-вашему, что это?
-- Звонкая монета.
-- Не угадали. Это доказательство того, что вы олух царя небесного.
Бальдабью собрал деньги, запихнул их в суму и пошел к выходу.
Городской голова остановил его:
-- Что от меня требуется, черт подери?
-- Ничего -- и вы станете самым богатым городским головой в округе.
Через пять лет в Лавильдье было семь прядилен; городок стал одним из
главных шелководческих и ткацких центров Европы...
