Небрежно облокотился на перила, готовый в любую минуту схватиться за них и дать ногами в рожу любому, кто осмелится приблизиться ко мне. -- Не лезь в бутылку, Алекс,-- твердо произнес Пит,-- но отныне в нашей стае все пойдет по-другому. Нам не нравится, что ты нам постоянно приказываешь, что нам делать, а чего не делать... Не обижайся. -- Да дело даже не в атом,-- раздраженно вставил Джоша.-- Главное в том, что у него детство в заднице играет.-- Он нахально уставился на меня и даже ткнул в мою сторону пальцем.-- Все какие-то бойскаутские штучки, как прошлой ночью. Напакостить и смыться. А мы уже не дети! -- Так, еще что? Я слушаю, слушаю,-- спокойно сказал я. -- А то, что мы сик энд таэд от твоих детских забав. Подумаешь, ворваться во вшивую лавчонку, набить карманы мелочевкой. Мы мелко плаваем. А вот Уилл-англичанин на днях сказал мне, что знает одно местечко, где можно легко взять желтизну и камушки. Вот где настоящие-то бабки! -- Где это ты успел снюхаться с Уиллом-англичанином? -- внешне спокойно спросил я, хотя внутри у меня все кипело. -- А это уж не твое дело, Алекс,-- зло огрызнулся Джоша.-- В отличие от некоторых я на тебе не зациклился. У меня есть и другие фрэнды... Некоторое время я взвешивал ситуацию, а потом размеренно проговорил: -- Золото? Драгоценности? А вы знаете, кретины, что чем больше добыча, тем выше риск схлопотать настоящий срок? Об этом вы подумали, недоноски? Не пойму, Чего вам еще не хватает. Нужна машина -- угнали любую тачку, покатались и бросили. Бабки? Вам мало того, что мы экспроприируем у буржуев? Откуда эти капиталистические замашки? Я не на шутку рассердился. Мой сон оказался вещим. Джоша-генерал решал, что мы должны делать, а что нет. Но я обуздал гнев и решил действовать осторожно, очень осторожно. Поэтому, улыбаясь, я сказал: -- Ну, хорошо, бразерс. Ну и ладненько. Я многому научил вас. Посмотрим, как это теперь получится у вас. У тебя есть план, Джоша-бой? -- Ты умный парень, Алекс. Недаром мы столько времени держали тебя за вожака,-- удовлетворенно осклабился Джоша.-- Теперь у нас будет полная демократия. Никаких боссов. Почему бы нам, парни, не взбодрить себя доброй порцией молочка из-под бешеной коровки? -- Ты угадал мои мысли, Джоша,-- криво улыбнулся я.-- Как раз хотел предложить посидеть для начала в нашей доброй старой "Коровяке". Прекрасно, прекрасно, прекрасно. Веди нас, мой маленький Джоша. Я растянул рот в безумной улыбке, в то время как мысль моя продолжала лихорадочно работать. Когда мы вышли на улицу, я решил, что напряженно думают только глупцы, умные же действуют по наитию, вдохновению, ниспосланному самим Богом. В этот момент на помощь мне пришла чудесная музыка, доносившаяся из припаркованного неподалеку кара.
... The country was then experiencing what he would later call "a
sudden and almost universal turning of men from the old handicrafts towards
our modern life of machines." There were still people in Clyde who
remembered the frontier, and like America itself, the town lived by a
mixture of diluted Calvinism and a strong belief in "progress," Young
Sherwood, known as "Jobby"—the boy always ready to work—showed the kind of
entrepreneurial spirit that Clyde respected: folks expected him to become a
"go-getter," And for a time he did. Moving to Chicago in his early twenties,
he worked in an advertising agency where he proved adept at turning out
copy. "I create nothing, I boost, I boost," he said about himself, even as,
on the side, he was trying to write short stories.
In 1904 Anderson married and three years later moved to Elyria, a town
forty miles west of Cleveland, where he established a firm that sold paint.
"I was going to be a rich man.... Next year a bigger house; and after that,
presumably, a country estate." Later he would say about his years in Elyria,
"I was a good deal of a Babbitt, but never completely one." Something drove
him to write, perhaps one of those shapeless hungers—a need for
self-expression? a wish to find a more authentic kind of experience?— that
would become a recurrent motif in his fiction.
And then, in 1912, occurred the great turning point in Anderson's life.
Plainly put, he suffered a nervous breakdown, though in his memoirs he would
elevate this into a moment of liberation in which he abandoned the sterility
of commerce and turned to the rewards of literature. Nor was this, I
believe, merely a deception on Anderson's part, since the breakdown painful
as it surely was, did help precipitate a basic change in his life. At the
age of 36, he left behind his business and moved to Chicago, becoming one of
the rebellious writers and cultural bohemians in the group that has since
come to be called the "Chicago Renaissance...
