Ты вся - воплощенный испуг, Ты вся - вековая истома! Тот сердца в груди не носил, Кто слез над тобою не лил! 4 Однако же р..
На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
Не может быть!.. Или Вы больны, и Вам надо спешить лечиться; или - не смею досказать моей мысли... Проповедник кнута, апостол невежества, поборн..
Наконец хоть кто-то о нас думает. Я смерил Джошу тяжелым взглядом и категорично произнес: -- Слушай сюда. Недеюсь, не в обиде? Ты начал первым... -- 0'кей, о'кей, о'кей! -- поспешно закивал он. -- Вот теперь самое время поговорить о делах,-- сказал я.-- У тебя, кажется, было что предложить? -- Шиза косит наши ряды,-- философски заметил Пит, а Джоша зло гаркнул: -- Закрой хлебало, кишки простудишь! -- Потом раздумчиво добавил:-- Есть на примете один дом. С двумя фонарями у входа и с глупым названием. -- Каким еще названием? -- "Обитель заблудших Божьих тварей" или что-то в этом роде. Там живет одна старая ведьма. Никакой прислуги. Только дюжина облезлых бродячих кошек, которых она приютила и заботится о них, как о собственных детях. У этой выжившей из ума карги уйма всяких дорогих старинных вещей. -- Конкретнее. -- Ну, там столовое серебро, золотишко, побрякушки с камушками. По крайней мере так утверждает Уилл-англичанин... -- По-нят-на-а,-- протянул я.-- По-моему, это действительно неплохой расклад. Я знал, о каком доме идет речь. Это в Олдтауне, на окраине микрорайона "Виктория". Настоящий вожак обязан чувствовать, когда натянуть поводья, а когда и ослабить. Я решил проявить великодушие. -- Хорошо, Джоша. Эта идея мне нравится. Пойдем прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. Я многозначительно взглянул на навостривших уши старушек. -- Ничего не слышали, ничего не знаем,-- в один голос заскрипели они.-- Все время вы были здесь с нами. -- Примерные девочки. Просто отличницы,-- похвалил я их.-- Минут через десять получите свои поощрительные призы. И я повел моих фрэндов навстречу собственной судьбе. Дальше за Дьюк оф Нью-Йорк шли офисы деловой части города, за ними -- древнее, обшарпанное здание публичной библиотеки, за которой сразу начинался микрорайон "Виктория", названный так в честь какой-то победы. И, наконец, вольготничали старые усадьбы Олдтауна. Здесь жили разные буржуи, такие же старые, как их дома. Вскоре мы подобрались к огромной усадьбе с идиотской надписью на фронтоне: "Обитель заблудших Божьих тварей". По обе стороны массивных чугунных ворот, как часовые на посту, стояли литые чугунные фонари с круглыми светящимися головами-шарами. В одной из комнат на первом этаже тускло мерцал свет. Все окна были забраны витыми чугунными решетками. Осторожно приблизившись к одному из них, я заглянул, что там делается внутри. И вот что увидел: древняя старуха, лет под девяносто, с крючковатым носом, костлявыми руками и иссиня-белыми космами разливала молоко из литровой бутылки по блюдцам, возле которых, раздув трубой хвосты, разевали пасти разнокалиберные и разномастные кошки. Старуха выговаривала что-то двум вконец обнаглевшим жирным скотинам, взобравшимся прямо на обеденный стол.
...
Beneath it, a bodice of darker silk showed at the arms and
neck, with loose sleeves in keeping. The whole costume, though
quite simple in style, a compromise either for afternoon or
evening, was charming in its novelty, charming too in the way it
permitted the utmost liberty and variety of movement to the lithe
limbs of its wearer. But it was her face particularly that struck
Alan Merrick at first sight. That face was above all things the
face of a free woman. Something so frank and fearless shone in
Herminia's glance, as her eye met his, that Alan, who respected
human freedom above all other qualities in man or woman, was taken
on the spot by its perfect air of untrammelled liberty. Yet it was
subtle and beautiful too, undeniably beautiful. Herminia Barton's
features, I think, were even more striking in their way in later
life, when sorrow had stamped her, and the mark of her willing
martyrdom for humanity's sake was deeply printed upon them. But
their beauty then was the beauty of holiness, which not all can
appreciate. In her younger days, as Alan Merrick first saw her,
she was beautiful still with the first flush of health and strength
and womanhood in a free and vigorous English girl's body. A
certain lofty serenity, not untouched with pathos, seemed to strike
the keynote. But that was not all. Some hint of every element in
the highest loveliness met in that face and form,—physical,
intellectual, emotional, moral.
"You'll like him, Herminia," Mrs. Dewsbury said, nodding. "He's
one of your own kind, as dreadful as you are; very free and
advanced; a perfect firebrand. In fact, my dear child, I don't
know which of you makes my hair stand on end most." And with that
introductory hint, she left the pair forthwith to their own
devices.
Mrs. Dewsbury was right. It took those two but little time to feel
quite at home with one another. Built of similar mould, each
seemed instinctively to grasp what each was aiming at...
