Бот и женщина, что ехала на рыжеватой лошади - если он убил мужчину, то куда девалась она, что с ней сталось? Неизвестно. Извините, что вмешиваюсь, но надо бы это расследовать...
В 1833 году он умер. ВОЕННЫЙ ГИМН ГРЕКОВ (Сочинение Риги) Воспряньте, Греции народы! День славы наступил...
уть их в верности господствующему направлению, напротив, мы видим в том только свидетельство силы нашего знаменитого драматурга, создавшего целую школу, и, следовател..
Она же явно вошла во вкус и прошипела: -- Я покажу тебе, задница ты эдакая, как врываться в дом к порядочным людям. И больно треснула меня костылем по лбу. Мне стало не до смеха, и при следующем ударе я схватился за костыль и сильно дернул его на себя. Старуха потеряла равновесие и, чтобы не упасть, ухватилась рукой за скатерть. Не удержалась и грохнулась на пол, вместе со скатерью стащив со стола все, что на нем стояло. Бутылки с молоком разлетелись вдребезги, а ведьма плавала в луже, как вобла под белым соусом. -- Чтоб тебя черти забрали, выродок рода человеческого,-- мужским басом выругалась она, пытаясь подняться на ноги, но поднимая только сотни молочных брызг. -- Взять его, мои кошечки! Ату его! Ату! -- визжала старуха, в кровь раздирая мое лицо своими когтями. Будто поняв ее команду, несколько жирных скотин с истошным мяуканьем набросились на меня. Я бешено махал кулаками, отбиваясь от осатаневших тварей. -- Не смей трогать животных,-- строго проговорила старуха, когда я удачно задел одну из ее кошек и та отлетела к стене. *-- Ах* ты, старая, дырявая кошелка,-- рассвирепел я и сильно вмазал ей Иваном по безмозглому хэду. Она слабо охнула, обмякла и затихла. Я выпрямился, стряхнул с себя котов, раскрутив одного за хвост и шмякнув головой об угол буфета, и ... услышал приближающийся вой полицейских сирен. Вляпался! И тут до меня дошло, что в тот момент, когда я подслушивал у дверей, старуха разговаривала не со своими тварями, а звонила в полицию. Я рванулся к парадной двери и принялся лихорадочно открывать миллион замков и запоров. Распахнув наконец дверь, я увидел, как улепетывают мои фрэнды. Хотел последовать их примеру, но тут передо мной вырос Дебила со своей страшной цепью в руках. -- Отрывайся! -- крикнул я.-- Через минуту здесь будут забралы! -- Вот ты их и встретишь,-- злобно процедил Кир и хлестнул меня цепью по глазам. Я едва успел их закрыть. Жгучая боль взорвала мою голову изнутри. Я схватился за лицо и упал на колени. -- Мне не нравится, когда меня ни за что бьют по морде, Алекс-бой. Прощай, мой друг, товарищ и брат. В качестве заключительного аккорда он саданул меня пудовым ботинком поддых, и я скатился с крыльца. Через несколько секунд взвизгнули тормоза остановившейся патрульной машины. Мне было на все наплевать. Из глаз катились слезы вперемешку с кровью. Это вытекали глаза. Мои глаза! Я был одной сплошной болью. Кто-то грубо поставил меня на ноги. Щелкнули наручники. Сквозь густую кровавую пелену, окутавшую мое сознание, проникли произнесенные кем-то слова: -- Подонок проломил ей голову, но она еще дышит. -- Вот так удача! -- сказал второй коппола, запихивая меня в машину и одновременно отрабатывая по почкам.
... в 10-м явлении комедии). Итак, публика дозволено было видеть эту комедию только один раз! А разве достаточно одного раза для оценки произведения, выходящего из рядовых? Сразу понимаются только явления обыкновенные, посредственность, пошлость. Едва ли кто оценил бы Гомера, Шекспира, Бетховена, Пушкина, если бы произведения их было воспрещено прослушать более одного раза! Но я не ропщу... Я только передаю факты. Притом успех всякого сценического произведения много зависит от игры актеров; а как исполнялась моя "Фантазия"?! Она была поставлена на сцену наскоро, среди праздников и разных бенефисных хлопот. Из всех актеров, в ней участвовавших, один Толченов 1-й исполнил свою роль сполна добросовестно ы старательно. Даже знаменитый Мартынов отнесся серьезно только к последнему своему монологу, в роли Кутилы-Завалдайского. Все прочие играли так, будто боялись за себя или за автора: без веселости, робко, вяло, недружно. Желал бы я видеть: что сталось бы с любым произведением Шекспира или Кукольника, если б оно было исполнено так плохо, как моя "Фантазия"?! Но, порицая актеров, я отнюдь не оправдываю публики. Она была обязана раскусить... Между тем она вела себя легкомысленно, как толпа, хотя состояла наполовину из людей высшего общества! Едва государь, с явным неудовольствием, изволил удалиться из ложи ранее конца пьесы, как публика стала шуметь, кричать, шикать, свистать... Этого прежде не дозволялось! За это прежде наказывали! Беспорядочное поведение публики подало повод думать, будто комедия была прервана, не доиграна; будто все актеры, кроме Мартынова, удалились со сцены поневоле, не докончив своих ролей; будто г. Мартынов, оставшись на сцене один, поступил так по собственной воле и импровизовал (!) тот заключительный монолог, в котором осуждается автор пьесы и который, по свидетельству даже врагов моих, "вызвал единодушные рукоплескания"! Все это неправда. Я не мог возражать своевременно, потому что боялся дурных последствий по моей службе...
