И зачем не предадимся Снам улыбчивым своим? Бодрым сердцем покоримся Думам робким, а не им!..
София (оттуда же) Неправда. ..
д. Всякий хоронит дальше свою душевную жизнь; всякий так и смотрит на вас, как будто говорит: "ведь я сюда пришел, чтоб танцевать или чтоб прическу пока..
Эти бессовестные негодяи были бы только рады твоей смерти, поскольку всю вину можно было бы свалить на правительство, отдающее последнюю рубашку на благородное дело воспитания подрастающего поколения. Я с недоверием покосился на его тысячедолларовый сьют. -- Тебе наверняка знакомо имя Ф. Александера,-- продолжал пудрить мне мозги Министр.-- Этот гнусный пачкун, беспринципный пасквилянт жаждал твоей крови. Он одержим безумной идеей изрубить тебя на куски, поджарить на медленном огне и Бог знает что еще. Но теперь ты спасен. Мы поместили его в соответствующее заведение. -- Но он относился ко мне по-дружески, ухаживал, как мать за больным ребенком...-- уныло проговорил я, чувствуя, что вот тут-то он меня достал. -- Ему стало известно, что в прошлом ты совершил что-то ужасное по отношению к его семье. Вернее, так ему это представили,-- быстро поправился Министр, заметив, как я неожиданно побледнел.-- Во всяком случае, он вбил себе в голову, что ты ответствен за смерть одного из очень близких ему людей. -- Так ему сказали,-- неопределенно проговорил я. -- Так вот, месть переросла у него в манию, в единственную цель в жизни. Пришлось его изолировать для его собственной безопасности... и твоей тоже. -- Очень предусмотрительно с вашей стороны. Он действительно был опасен. -- Когда ты выйдешь отсюда,-- с энтузиазмом продолжал Министр,-- тебе не о чем будет беспокоиться. Я лично прослежу за тем, чтобы ты получил хорошую работу с приличным жалованьем. Ты нам здорово помог, парень. -- Я -- вам? -- изумился я. -- Мы всегда помогаем нашим друзьям и сторонникам! Тут кто-то крикнул: "Улыбка!", и я машинально осклабился. Затрещали камеры, засверкали фотовспышки, запечатлевая этот знаменательный момент. -- Ты отличный парень, Алекс,-- одобрительно похлопал меня по плечу этот великий мэн.-- А сейчас небольшой гифт от правительства. Два мордоворота, с которыми я бы предпочел не встречаться без адвоката или на худой конец без моего каттера в кармане, внесли большой блестящий ящик. Это была великолепная стереосистема. Ее поставили возле кровати, распаковали и подключили к сети. -- Ну, что тебе поставить? -- спросил незнакомый мэн в очках. В руках у него была целая кипа новеньких блестящих дисков.-- Моцарта? Бетховена? Шенберга? Карла Орфа? -- Девятую, хоральную,-- завороженно прошептал я. Зазвучали божественные аккорды. Публика начала потихоньку рассасываться. Я откинулся на подушки и блаженно закрыл айзы. "Умный, сообразительный парень",-- сказал Министр на прощанье и вышел. В палате оставались только двое: мэн в очках и медсестренка. Мэн несмело тронул меня за рукав: -- Распишитесь, пожалуйста, здесь. Я открыл айзы и послушно подписал, даже не взглянув, что это.
... - Блеф, пустые слова, - скажет тот, кто прикован к земле, - спустись на землю, взгляни на вещи трезво. Но в моменты безнадежного отчаяния - как тогда на пляже и в этот раз - на Манхэттене - небо возвращает мне свободу. Я поднимаюсь над раздражением и досадой, над злобой и страхом, и я чувствую: - Эй, а ведь мне все равно! Я счастлив! Достаточно просто взглянуть в небо. Так случается, наверное, потому, что летчик - не просто человек, совершающий дальние путешествия. Возможно, дело в том, что он может ощущать себя счастливым, только находясь дома. А дома он лишь тогда, когда имеет возможность каким-то образом соприкоснуться с небом.
Люди, которые летают
Все девятьсот миль я слушал человека, сидевшего в соседнем кресле самолета, следовавшего рейсом номер 224 из Сан-Франциско в Денвер. - Как получилось, что я стал торговым агентом? - говорил он. - Я пошел служить во флот, когда мне было семнадцать, в середине войны: И он исчез - он был там - высадка на Айво Йиме - десантные корабли - переброска войск и техники под огнем противника - множество случаев, подробности того далекого времени, в котором этот человек был живым. А потом в течение пяти секунд он разом словно отчитался передо мной за все те годы, что прошли после войны: - : Ну а в сорок пятом я нашел работу в этой компании. Так с тех самых пор и работаю. Мы приземлились в Стэплтоне, аэропорту Денвера. Полет окончился. Я попрощался с торговым агентом, и мы пошли - каждый сам по себе в толпе, заполнявшей терминал, - и, конечно же, я больше никогда с ним не встречался. Но я не забыл о нем. Он столько раз в самых разных словах повторил: единственным кусочком его настоящей жизни, единственными настоящими друзьями и настоящими приключениями, всем тем, что достойно памяти и того, чтобы быть пережитым еще и еще раз, были те несколько вырванных из потока времени часов в море, в самой середине мировой войны. Потом были дни - они уводили меня все дальше и дальше от Денвера...
