Самсон. Не от собак этого дома. Нет! Тут я на стену! Катай всех, и мужчин, и баб! Грегорио. И выходит, что ты плох. На стену залезают только трусы...
Потом огненный круг канул за черту кругозора, и в небе началась новая пляска всех красок и всех оттенков, пьяные игры ..
обственно заключались служебные обязанности Ягозина; я встречал его всюду, на всех пунктах, где только в урочный час показывается "высшее дворянство"..
"Oh," I said, "smash them. Pick up the lot and like throw them against a wall or a cliff or something and then viddy them all smash up real horrorshow." "Good good," they both said, and then the page was turned. It was like a picture of one of these bolshy great birds called peacocks with all its tail spread out in all colours in a very boastful way. "Yes?" said one of these vecks. "I would like," I said, "to pull out like all those feathers in its tail and slooshy it creech blue murder. For being so like boastful." "Good," they both said, "good good good." And they went on turning the pages. There were like pictures of real horrorshow devotchkas, and I said I would like to give them the old in-out in-out with lots of ultra-violence. There were like pictures of chellovecks being given the boot straight in the litso and all red red krovvy everywhere and I said I would like to be in on that. And there was a picture of the old nagoy droog of the prison charlie's carrying his cross up a hill, and I said I would like to have the old hammer and nails. Good good good, I said: "What is all this?" "Deep hypnopaedia," or some such slovo, said one of these two vecks. "You seem to be cured." "Cured?" I said. "Me tied down to this bed like this and you say cured? Kiss my sharries is what I say." So I waited and, O my brothers, I got a lot better, munching away at eggiwegs and lomticks of toast and peeting bolshy great mugs of milky chai, and then one day they said I was going to have a very very very special visitor. "Who?" I said, while they straightened the bed and combed my luscious glory for me, me having the bandage off now from my gulliver and the hair growing again. "You'll see, you'll see," they said. And I viddied all right. At two-thirty of the afternoon there were like all photographers and men from gazettas with noteboks and pencils and all that cal. And, brothers, they near trumpeted a bolshy fanfare for this great and important veck who was coming to viddy Your Humble Narrator. And in he came, and of course it was none other than the Minister of the Interior or Inferior, dressed in the heighth of fashion and with this very upper-class haw haw goloss. Flash flash bang went the cameras when he put out his rooker to me to shake it. I said: "Well well well well well. What giveth then, old droogie?" Nobody seemed to quite pony that, but somebody said in a like harsh goloss: "Be more respectful, boy, in addressing the Minister." "Yarbles," I said, like snarling like a doggie. "Bolshy great yarblockos to thee and thine." "All right, all right," said the Interior Inferior one very skorry. "He speaks to me as a friend, don't you, son?" "I am everyone's friend," I said.
...
Тут, в Кремле, напоминающем выставку церквей и дворцов, у подножия одного из этих дворцов, стоит маленький трехэтажный домик.
Домик этот (вы не заметили бы его, если бы вам не показали) был раньше служебным помещением при дворце; в нем жил какой нибудь царский слуга.
Поднимаемся по лестнице. На окнах – белые полотняные занавески. Это три окна квартиры Сталина. В крохотной передней бросается в глаза длинная солдатская шинель, над ней висит фуражка. Три комнаты и столовая обставлены просто, – как в приличной, но скромной гостинице. Столовая имеет овальную форму; сюда подается обед – из кремлевской кухни или домашний, приготовленный кухаркой. В капиталистической стране ни такой квартирой, ни таким меню не удовлетворился бы средний служащий. Тут же играет маленький мальчик. Старший сын Яша спит в столовой, – ему стелют на диване; младший – в крохотной комнатке, вроде ниши.
Покончив с едой, человек курит трубку в кресле у окна. Одет он всегда одинаково. Военная форма? – это не совсем так. Скорее намек на форму – нечто такое, что еще проще, чем одежда рядового солдата: наглухо застегнутая куртка и шаровары защитного цвета, сапоги. Думаешь, припоминаешь … Нет, вы никогда не видели его одетым по другому – только летом он ходит в белом полотняном костюме. В месяц он зарабатывает несколько сот рублей – скромный максимум партийного работника (полторы две тысячи франков на французские деньги).
У человека с трубкой немного суровое лицо рабочего. Не глаза ли – экзотические, чуть чуть азиатские – придают ему ироническое выражение? Есть у него что то такое во взгляде, в чертах лица, от чего он все время кажется улыбающимся. Или, точнее – постоянно кажется, будто он сейчас рассмеется. Таким же был когда то и тот, другой. Не то чтобы взгляд был немного насмешлив, но глаза постоянно прищурены. Не то чтобы нечто львиное в лице (хотя есть отчасти и это), но выражение тонкого крестьянского лукавства. Он очень часто улыбается и смеется от чистого сердца. Говорит он мало – он, умеющий три часа подряд беседовать с вами по случайно заданному вопросу; умеющий так осветить любую проблему, что в ней не останется ни одной неясной грани...
