. - И чего ты крутишься, Сероштан? - укоризненно тонким голоском замечает унтер-офицер Соловьев неуклюжему солдатику, который никак не попадет в свое место...
ние — или, как это еще назвать, не знаю, — произошло совершенно мгновенно, потому что моя голова еще кружилась от последнего, смертельного виража, а в ушах еще стоял гул мотора, когда я отк..
И видел у других Отчизну, дом, друзей, родных, А у себя не находил Не только милых душ - могил! Тогда, пустых не тратя слез, В ду..
I'll say it once and no more. I say it with all respect, but if it had been me you'd given it to you'd have to answer. I say no more." And he drowned his litso in his milk-glass. I could feel myself getting all razdraz inside, but I tried to cover it, saying calm: "There has to be a leader. Discipline there has to be. Right?" None of them skazatted a word or nodded even. I got more razdraz inside, calmer out. "I," I said, "have been in charge long now. We are all droogs, but somebody has to be in charge. Right? Right?" They all like nodded, wary like. Dim was osooshing the last of the krovvy off. It was Dim who said now: "Right, right. Doobidoob. A bit tired, maybe, everybody is. Best not to say more." I was surprised and just that malenky bit poogly to sloosh Dim govoreeting that wise. Dim said: "Bedways is rightways now, so best we go homeways. Right?" I was very surprised. The other two nodded, going right right right. I said: "You understand about that tolchock on the rot, Dim. It was the music, see. I get all bezoomny when any veck interferes with a ptitsa singing, as it might be. Like that then." "Best we go off homeways and get a bit of spatchka," said Dim. "A long night for growing malchicks. Right?" Right right nodded the other two. I said: "I think it best we go home now. Dim has made a real horrorshow suggestion. If we don't meet day-wise, O my brothers, well then--same time same place tomorrow?" "Oh yes," said Georgie. "I think that can be arranged." "I might," said Dim, "be just that malenky bit late. But same place and near same time tomorrow surely." He was still wiping at his goober, though no krovvy flowed any longer now. "And," he said, "it is to be hoped there won't be no more of them singing ptitsas in here." Then he gave his old Dim guff, a clowny big hohohohoho. It seemed like he was too dim to take much offence. So off we went our several ways, me belching arrrrgh on the cold coke I'd peeted. I had my cut-throat britva handy in case any of Billyboy's droogs should be around near the flat-block waiting, or for that matter any of the other bandas or gruppas or shaikas that from time to time were at war with one. Where I lived was with my dadda and mum in the flats of Municipal Flatblock 18A, between Kingsley Avenue and Wilsonsway. I got to the big main door with no trouble, though I did pass one young malchick sprawling and creeching and moaning in the gutter, all cut about lovely, and saw in the lamplight also streaks of blood here and there like signatures, my brothers, of the night's fillying. And too I saw just by 18A a pair of devotchka's neezhnies doubtless rudely wrenched off in the heat of the moment, O my brothers. And so in.
... Как говорил Лукач, роман – это эпопея о мире без богов.
Следующее направление моей работы касается стиля. Уже Чани в своем переводе использует живой итальянский язык, а не язык ученых. Я попытался продвинуться на этом пути еще дальше. Что касается лексики, то я постарался исключить из текста все архаизмы, затемняющие смысл сказанного. Кроме того, мне хотелось найти ритм, соответствующий описываемым событиям, то стремительно несущимся вперед, то, наоборот, замедляющим свой ход. Я уверен: мы можем воспринять такой древний текст, только переложив произведение на понятную нам музыку.
Наиболее очевидно, хотя, на мой взгляд, менее существенно, третье отличие моего текста от первоисточника. Я сделал рассказ субъективным. Выбрав нескольких персонажей «Илиады», я заставил их рассказывать историю от первого лица и заменил ими постороннего рассказчика – Гомера. Это чисто технический прием, например, фраза: «Отец взял дочь на руки», – в моем тексте звучит так «Отец взял меня на руки». Применение его продиктовано тем, что данный текст предназначен для чтения со сцены: наделение персонажа даже скупыми индивидуальными чертами спасает его в глазах аудитории от скучной безликости. Современной публике гораздо проще воспринимать рассказ от лица человека, пережившего излагаемые события.
И разумеется, я не устоял перед соблазном дописать немного от себя. В печатном издании мои добавления к тексту выделены курсивом, чтобы гомеровское полотно и мои вставки не слились воедино. Мои части похожи скорее на стальные и стеклянные элементы отреставрированного готического фасада. В количественном отношении мои вмешательства составляют минимальный процент текста. В большинстве случаев они проговаривают те оттенки смыслов, которые в «Илиаде» не звучат открыто, но спрятаны между строк. Иногда они представляют собой отрывки той же самой истории, переработанной позднее Аполлодором, Еврипидом и Филостратом. Самым ярким примером и в то же время исключением является последняя глава «Демодок»...
