Then we said: "Back in a minoota," and the old ptitsas were still saying: "Thanks, lads," and "God bless you, boys," and we were going out without one cent of cutter in our carmans. "Makes you feel real dobby, that does," said Pete. You could viddy that poor old Dim the dim didn't quite pony all that, but he said nothing for fear of being called gloopy and a domeless wonderboy. Well, we went off now round the corner to Attlee Avenue, and there was this sweets and cancers shop still open. We'd left them alone near three months now and the whole district had been very quiet on the whole, so the armed millicents or rozz patrols weren't round there much, being more north of the river these days. We put our maskies on--new jobs these were, real horrorshow, wonderfully done really; they were like faces of historical personalities (they gave you the names when you bought) and I had Disraeli, Pete had Elvis Presley, Georgie had Henry VIII and poor old Dim had a poet veck called Peebee Shelley; they were a real like disguise, hair and all, and they were some very special plastic veshch so you could roll it up when you'd done with it and hide it in your boot--then three of us went in. Pete keeping chasso without, not that there was anything to worry about out there. As soon as we launched on the shop we went for Slouse who ran it, a big portwine jelly of a veck who viddied at once what was coming and made straight for the inside where the telephone was and perhaps his well-oiled pooshka, complete with six dirty rounds. Dim was round that counter skorry as a bird, sending packets of snoutie flying and cracking over a big cut-out showing a sharp with all her zoobies going flash at the customers and her groodies near hanging out to advertise some new brand of cancers. What you could viddy then was a sort of a big ball rolling into the inside of the shop behind the curtain, this being old Dim and Slouse sort of locked in a death struggle. Then you could slooshy panting and snoring and kicking behind the curtain and veshches falling over and swearing and then glass going smash smash smash. Mother Slouse, the wife, was sort of froze behind the counter. We could tell she would creech murder given one chance, so I was round that counter very skorry and had a hold of her, and a horrorshow big lump she was too, all nuking of scent and with flipflop big bobbing groodies on her. I'd got my rooker round her rot to stop her belting out death and destruction to the four winds of heaven, but this lady doggie gave me a large foul big bite on it and it was me that did the creeching, and then she opened up beautiful with a flip yell for the millicents. Well, then she had to be tolchocked proper with one of the weights for the scales, and then a fair tap with a crowbar they had for opening cases, and that brought the red out like an old friend.
... Почти ни одна деревня припущенников, по окончания договорного срока, не оставила земель башкирских; из этого завелись сотни дел, которые обыкновенно заканчиваются тем, что припущенники оставляются на местах своего жительства с нарезкой им пятнадцатидесятинной пропорции на каждую ревизскую душу по пятой ревизии... и вот как перешло огромное количество земель Оренбургской губернии в собственность татар, мещеряков, чуваш, мордвы и других казенных поселян], которые год-другой заплатят деньги, а там и платить перестанут, да и останутся даром жить на их землях, как настоящие хозяева, а там и согнать их не смеешь и надо с ними судиться; за такими речами (сбывшимися с поразительной точностью) последует обязательное предложение избавить добрых башкирцев от некоторой части обременяющих их земель... и за самую ничтожную сумму покупаются целые области и заключают договор судебным порядком, в котором, разумеется, нет и быть не может количества земли; ибо кто же ее мерил? Обыкновенно границы обозначаются урочищами, например вот так: "От устья речки Конлыелга до сухой березы на волчьей тропе, а от сухой березы прямо на общий сырт, а от общего сырта до лисьих нор, от лисьих нор до Солтамраткиной борти" и прочее. И в таких точных и неизменных межах и урочищах заключалось иногда десять, двадцать и тридцать тысяч десятин земли! И за все это платилось каких-нибудь сто рублей (разумеется, целковыми) да на сто рублей подарками, не считая частных угощений.- Полюбились дедушке моему такие рассказы;. и хотя он был человек самой строгой справедливости и ему не нравилось надуванье добродушных башкирцев, но он рассудил, что не дело дурно, а способ его исполнения и что, поступя честно, можно купить обширную землю за сходную плату, что можно перевесть туда половину родовых своих крестьян и переехать самому с семейством, то есть достигнуть главной цели своего н..
