" Because, brothers, I wanted to get out of here real skorry. But Z. Dolin said: "Ah, no. We have you, friend, and we keep you. You come with us. Everything will be all right, you'll see." And he came up to me like to grab hold of my rooker again. Then, brothers, I thought of fight, but thinking of fight made me like want to collapse and sick, so I just stood. And then I saw this like madness in F. Alexander's glazzies and said: "Whatever you say. I am in your rookers. But let's get it started and all over, brothers." Because what I wanted now was to get out of this mesto called HOME. I was beginning not to like the look of the glazzies of F. Alexander one malenky bit. "Good," said this Rubinstein. "Get dressed and let's get started." "Dim dim dim," F. Alexander kept saying in a like low mutter. "What or who was this Dim?" I ittied upstairs real skorry and dressed in near two seconds flat. Then I was out with these three and into an auto, Rubinstein one side of me and Z. Dolin coughing kashl kashl kashl the other side. D. B. da Silva doing the driving, into the town and to a flatblock not really all that distant from what had used to be my own flatblock or home. "Come, boy, out," said Z. Dolin, coughing to make the cancer-end in his rot glow red like some malenky furnace. "This is where you shall be installed." So we ittied in, and there was like another of these Dignity of Labour veshches on the wall of the vestibule, and we upped in the lift, brothers, and then went into a flat like all the flats of all the flatblocks of the town. Very very malenky, with two bedrooms and one live-eat-work-room, the table of this all covered with books and papers and ink and bottles and all that cal. "Here is your new home," said D. B. da Silva. "Settle here, boy. Food is in the food-cupboard. Pyjamas are in a drawer. Rest, rest, perturbed spirit." "Eh?" I said, not quite ponying that. "All right," said Rubinstein, with his starry goloss. "We are now leaving you. Work has to be done. We'll be with you later. Occupy yourself as best you can." "One thing," coughed Z. Dolin kashl kashl kashl. "You saw what stirred in the tortured memory of our friend F. Alexander. Was it, by chance--? That is to say, did you--? I think you know what I mean. We won't let it go any further." "I've paid," I said. "Bog knows I've paid for what I did. I've paid not only for like myself but for those bratchnies too that called themselves my droogs." I felt violent so then I felt a bit sick. "I'll lay down a bit," I said. "I've been through terrible terrible times." "You have," said D. B. da Silva, showing all his thirty zoobies. "You do that." So they left me, brothers. They ittied off about their business, which I took to be about politics and all that cal, and I was on the bed, all on my oddy knocky with everything very very quiet.
... Суровою зимой я более доволен, Люблю ее снега; в присутствии луны Как легкий бег саней с подругой быстр и волен, Когда под соболем, согрета и свежа, Она вам руку жмет, пылая и дрожа!
III
Как весело, обув железом острым ноги, Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек! Л зимних праздников блестящие травы. и?.. Но надо знать и честь; полгода снег да снег, Ведь это наконец и жителю берлоги, Медведю надоест. Нельзя же целый век Кататься нам в санях с Армидами младыми Иль киснуть у печей за стеклами двойными.
IV
Ох, лето красное! любил бы я тебя, Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи. Ты, все душевные способности губя, Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи; Лишь как бы напоить да освежить себя - Иной в нас мысли нет, и жаль зимы-старухи, И, проводив ее блинами и вином, Поминки ей творим мороженым и льдом.
V
Дни поздней осени бранят обыкновенно, Но мне она мила, читатель дорогой, Красою тихою, блистающей смиренно. Так нелюбимое дитя в семье родной К себе меня влечет. Сказать вам откровенно, Из годовых времен я рад лишь ей одной, В ней много доброго; любовник не тщеславный, Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.
VI
Как это объяснить? Мне нравится она, Как, вероятно, вам чахоточная дева Порою нравится. На смерть осуждена, Бедняжка клонится без ропота, без гнева. Улыбка на устах увянувших видна; Могильной пропасти она не слышит зева; Играет на лице еще багровый цвет. Она жива еще сегодня, завтра нет.
VII
Унылая пора! очей очарованье! Приятна мне твоя прощальная краса - Люблю я пышное природы увяданье, В багрец и в золото одетые леса, В их сенях ветра шум и свежее дыханье, И мглой волнистою покрыты небеса, И редкий солнца луч, и первые морозы, И отдаленные седой зимы угрозы.
VIII
И каждой осенью я расцветаю вновь; Здоровью моему полезен русский холод; К привычкам бытия вновь чувствую любовь: Чредой слетает сон, чредой находит голод; Легко и радостно играет в сердце кровь, Желания кипят - я снова счастлив, молод, Я снова жизни полн - таков мой организм (Извольте мне простить ненужный прозаизм).
IX
Но гаснет краткий день, и в камельке забытом Огонь опять горит - то яркий свет лиет, То тлеет медленно - а я пред ним читаю Иль думы долгие в душе моей питаю...
