Женщина в белом подтверждает эти сведения с улыбкой человека, которому известно все. Можно подумать, она знает мельчайшие подробности моей жизни. Я несколько раздраженно говорю ей об этом...
На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
жду собой наружностью: первые, разумеется, несколько поизящней и постройней, а другие поплотнее и посырее; но как у тех, так и у других, в выражении лиц есть нечто телячье, ротозееватое: в ..
Значит, нам всем троим было суждено страдать от "французской болезни". Но эти двое уже сделали свое дело. Consummatum est, erat. Итак, свершилось. Я больше не мог заниматься с ней любовью. Но когда я уходил, мне так хотелось разрыдаться, оплакивая поруганную врагом красоту... И наверное, я так бы и сделал, но слез больше не было. Я должен увековечить эту смуглую величавость, будь она проклята. С ней я больше не спал, у меня были другие. Джоан, Кейт, Мэг, Сьюзан, Марджери, Зубок, Самсон, Мулатка... Я набрасывался на них как одержимый. А еще я сорил деньгами направо и налево, тратил много и чаще всего не задумываясь - купил дом в Блэкфрайарз, красный мадьярский плащ, большой запас солода, пай в несуществующем предприятии, лошадей (в том числе одного арабского скакуна) и камзол, расшитый стекляшками. В Стратфорде я громогласно заявил о своей неподражаемой гениальности, а в тот вечер в трактире, во время пирушки с Беном и Дрейтоном, крикнул, что я - Бог... Вошедшая в меня богиня была непоколебима: она открыла мне все эти ужасные острова, но при этом продолжала оставаться моим штурманом. Знаешь, Хоби, ты был прав: те далекие страны, о которых ты рассказывал мне в детстве, те диковинные птицы, говорящие плоды и люди с тремя ногами - они действительно существуют; ты не врал.
...У вас есть вопросы? Вам хочется знать, откуда все это исходит, кто на самом деле говорит? Нет, леди и джентльмены, никакого самозванства здесь нет. Смерть приходит для того, чтобы разрушать, и ее не могут остановить никакие стены. Мне плохо, я устал и истосковался по своему Востоку. Уходите. Вы обступили меня, но ваши лица передо мной словно в тумане... /Ну и в чем же ваше преступление?/ Любовь, любовь, все дело только в любви... Знаю, это не очень умно. А еще Фатима... В конце лекции я раздам вам по экземпляру этого сонета. В этой игре нельзя победить, ибо любовь являет собой вечный порядок и одновременно становится и мятежницей, и разрушительной спирохетой. Так давайте же не будем вести беспредметных разговоров о слиянии душ, ведь существуют же двойные звезды - две сферы, которые независимо друг от друга движутся по одной орбите... Это все плоть, и плоть решает все. Литература является лишь эпифеноменом деятельности плоти. /А как насчет крови? / Вечером солнце заходит на западе, а утром восходит на востоке. Он отправил свою кровь на Восток. Я его кровь. Мужская линия прервалась на Западе, так что вполне закономерно, что она продолжится на Востоке. Не надо никого звать, со мной все в порядке. Просто мне нужно немного отдохнуть. /Предмет обсуждения? / Дубки, трости, игра в кости, Маккавеи, лидийский музыкальный лад (такой томный и сладострастный), дикий северный гусь или белая казарка, круглые окошки-розетки, правительство, охваченная огнем цитадель и пылающее здание сената, Буцефал, Антилегомена, материнское воскресенье, тропики, Уоппинг, ботфорты милорда, кальцеолярия, продажные мальчики, дикий бадьян, нервный тик, Антиподы, Врата Баба, Фидесса, юнга Раттлин, Тейлайсин, мертвая голова для алхимиков, решетки, подземелья, жаворонок, Таумаст, темные глазницы Лондона, Gesta Regum Anglorum, мирмидоняне, честное поведение, золотая девица, виноградарство, покойная королева (пчелка, лужайка, шахматы, скамья, царствование), арочные своды, грошики, морская лисица, а еще морская свинья и морская пустыня, сигмоидальная кривая, количественные числительные и осязаемость. /И чего бы вам хотелось сейчас? / Ничего. Совсем, совсем, совсем ничего. Не сейчас. И никогда. /Ваше последнее слово. Самое, самое, самое, самое последнее слово./ Ваша светлость.
... Батюшка пошел в мою комнату. В это время Бопре спал на кровати сном
невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из
Москвы географическая карта. Она висела на стене безо всякого употребления и
давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из нее
змей и, пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошел в то самое
время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои
упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал к Бопре,
разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Бопре в смятении
хотел было привстать и не мог: несчастный француз был мертво пьян. Семь бед,
один ответ. Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей и в
тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Савельича. Тем и
кончилось мое воспитание.
Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми
мальчишками. Между тем минуло мне шестнадцать лет. Тут судьба моя
переменилась.
Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а я,
облизываясь, смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный
календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него
влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это
производило в нем всегда удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая
наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу
как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался ему на
глаза иногда по целым месяцам. Зато, когда он случайно его находил, то,
бывало, по целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак, батюшка читал
Придворный календарь, изредка пожимая плечами и повторяя вполголоса:
"Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!.. Обоих российских
орденов кавалер!.. А давно ли мы..." Наконец батюшка швырнул календарь на
диван и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.
Вдруг он обратился к матушке: "Авдотья Васильевна, а сколько лет
Петруше?"
- Да вот пошел семнадцатый годок, - отвечала матушка...
