На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Чтo былo бы здecь, ecли бы в пoлoвoдьe Дoнeц нe yнocил cвoим тeчeниeм вceгo этoгo "зoлoтa" вмecтe c oбвaлившимиcя бepeгaми кpyчи! Пocpeдинe пycтoши был вpыт кpeпкий cтoлб...
Наверное, нужно улыбнуться ей и пожелать доброго утра. Всему свое время. Если он проявит чуточку терпения, то скоро все прояснится само собой, надо только подождать. Но Боже милосердный, что же он натворил за эту ночь, ночь полного беспамятства? Никогда-никогда-никогда-никогда-никогда он больше так не напьется! Впредь нужно будет вести разумную, трезвую жизнь... Девушка с жаром зашептала ему на ухо: "Скоро уже совсем рассветет, и тут опять будет шляться народ. Давай!" И она легла на него, высокая, но совсем не тяжелая женщина, не обращая внимания на протесты Уилла, что его рот совсем не готов для поцелуев, что нужно прополоскать его, хотя бы даже собственной слюной. Уилл попытался увернуться от ее губ, опрокинув девушку на бок и припав губами к ее левой груди. Он принялся водить онемевшим языком вокруг упругого розового соска, водить до тех пор, пока она не начала задыхаться. Тогда он поднял голову, переводя дыхание и нежно проводя рукой по распущенным золотисто-рыжим волосам этой деревенской Венеры, разглядывая ее высокий лоб, подрагивающие светлые ресницы, родинку на длинной шее, глядящую на него своим темным глазком. Уилл подумал о том, что, возможно, он знает эту девушку (ведь она наверняка живет где-то неподалеку), но он был полностью уверен в том, что /так близко/ они с ней не были знакомы. Но разве у нее не рыжие волосы, разве она не напоминает ему женщин из семейства Арден? Да, все верно, но только этим утром, еще не вполне протрезвев и жадно набрасываясь на свою партнершу в порыве какой-то первобытной дикой страсти, он не думал о таких пустяках. Он хотел только поскорее насытиться и довести дело до конца. (Это назло, убеждал Уилл себя, назло той, другой, которая бессовестно вертит хвостом перед тупорылым сынком мельника.) А эта свела его с ума. Она вцепилась в него и выдала такую тираду, что Уилл опешил, поскольку не догадывался, что женщина может знать, а тем более произносить такие слова. И вот наступил финал. Уилл вскрикнул, орошая своим семенем ее горячее лоно, по-щенячьи дрожа всем телом и храпя, словно жеребец. После этого, он, к своему большому изумлению, не почувствовал стыда. Они неподвижно лежали рядом под раскидистым деревом, а утро уверенно вступало в свои права. Девушка что-то оживленно рассказывала, а Уилл напряженно слушал, пытаясь уловить хоть какой-то намек на то, что с ним случилось накануне. "...Ну вот, значит, а она мне говорит: "Если Энн не захомутает кого-нибудь из этих парней, то тогда ее братья..." Итак, ее звали Энн. Она была воплощением человеческой непосредственности, а еще от нее пахло летом и ключевой водой. Уилл отметил про себя, что ей, наверное, уже лет двадцать пять, а то и больше. Короче, уже не девочка. Стройна, подвижна и ничем не напоминает пышнотелую королеву птичьего двора, раздобревшую от сытой сельской пищи.
... Having now found such a publisher—having
secured my mountain—I am prepared to go on delivering my message
from its top, as long as the world will consent to hear it. I will
willingly forgo the serial value of my novels, and forfeit
three-quarters of the amount I might otherwise earn, for the sake
of uttering the truth that is in me, boldly and openly, to a
perverse generation.
For this reason, and in order to mark the distinction between these
books which are really mine—my own in thought, in spirit, in
teaching—and those which I have produced, sorely against my will,
to satisfy editors, I propose in future to add the words, "A Hill-
top Novel," to every one of my stories which I write of my own
accord, simply and solely for the sake of embodying and enforcing
my own opinions.
Not that, as critics have sometimes supposed me to mean, I ever
wrote a line, even in fiction, contrary to my own profound beliefs.
I have never said a thing I did not think: but I have sometimes had
to abstain from saying many things I did think. When I wished to
purvey strong meat for men, I was condemned to provide milk for
babes. In the Hill-top Novels, I hope to reverse all that—to say
my say in my own way, representing the world as it appears to me,
not as editors and formalists would like me to represent it.
The Hill-top Novels, however, will not constitute, in the ordinary
sense, a series. I shall add the name, as a Trade Mark, to any
story, by whomsoever published, which I have written as the
expression of my own individuality. Nor will they necessarily
appear in the first instance in volume form. If ever I should be
lucky enough to find an editor sufficiently bold and sufficiently
righteous to venture upon running a Hill-top Novel as a serial
through his columns, I will gladly embrace that mode of
publication...
