Всякий раз, как я начинаю писать критическую статью, меня начинают осаждать требования и возгласы подобного рода...
Its only forerunner was Charles Tomlinson's slim volume of 1960. This contained poems of great distinc..
Бывало в простоте, в безмолвии вы жили, А нынче стали знать мазурку и кадрили. Ну, право, тяжкий грех, оставьте этот вздор; Смотрите, вот на вас составлен у:х собор...
А ведь этот легкий ветерок, который долетел до Хенли-стрит с моря, мог надувать паруса кораблей, плывущих домой от берегов Америки или, наоборот, отправляющихся в дальние страны, к туземным островам за несметными сокровищами и заморскими специями. Неведомые края и тайны настойчиво звали Уилла; так кошка жалобно и настойчиво мяукает под дверью, прося, чтобы ее пустили в дом. - Уилл! - Бедный Уилл! Чокнутый Уилл! Мальчик быстро переступил порог дома, с остервенением натягивая перчатки на пальцы, которым в будущем суждено было прикоснуться к великим тайнам мироздания. Доносившиеся из дома голоса звали Уилла к столу.
ГЛАВА 2
Впервые Уилл всерьез задумался о побеге из дома, когда к ним явились отец и мать Элис Стадли, гневно поведавшие Джону Шекспиру о том, что его сын Уилл - вот бесстыдник! - совратил их дочь. И так как девица по его милости оказалась в интересном положении, то теперь он должен на ней жениться, хоть сам еще годами не вышел. Но все равно, раз уж натворил дел, то пусть поступает по совести, а спрос с него теперь будет как со взрослого. А он-то думал, что это была возможность приблизиться к богине; ему даже казалось, что он видел ее золотые ступни в лучах заходящего солнца. Это было продолжением все того же чудесного видения, посетившего Уилла в Страстную пятницу и вернувшегося вечером Пасхального воскресенья. Весна выдалась теплой. Это произошло на ржаном поле. - Не надо, нет! - Да! А-а-а-а!.. Элис Стадли была одной из тех бесстыжих девок, что готовы пойти с любым мужчиной - у нее были темно-карие глаза и блестящие черные волосы, похожие на оперение галок, которые роются в помойке. Однако на месте этой девицы могла запросто оказаться и какая-нибудь Бесс, Джоан, Мэг, Сьюзан или Кейт. Да и чем еще было заняться Уиллу, чтобы скоротать еще один унылый вечер в Стратфорде? Или в Барфорде, Темпл-Графтоне, Верхнем Куинтоне или Эттингтоне (кстати, в Эттингтоне, в обшарпанном доме разжалованного за какие-то грехи и вечно что-то бормочущего себе под нос полоумного адвокатишки, обитала одна разбитная девица, с которой не шли ни в какое сравнение все местные шлюхи). Уилл взрослел, превращаясь в приятного молодого человека с полноватыми губами и хорошей походкой, говорившего тихо, но вместе с тем витиевато. Настоящий торговец отличными перчатками. Но кто бы мог подумать, что под маской этого благообразного молодого джентльмена скрывается еще одна личность - вероломный и ненасытный Адам. Это был совсем не он, не Уилл, но какой-то диковинный зверь, которого он, сам того не желая, приютил в своей душе. И коль скоро этот зверь оказался там, Уилл с изумлением наблюдал за его повадками, слыша, как тот кричит чужим, незнакомым голосом, и все-таки стараясь по мере возможности придерживаться ритма - ямба или спондея.
... п., но ни о складе ее ума, ни о страстности или
нежности сердца, ни о слабости иди твердости характера ничего не могли
сказать, потому что все были люди пошлые, исключая ее единственного друга -
Лнзаветы Евгевиевны Кашкиной, которая мне говорила только, как много она
любила мою мать; затем, считая меня еще слишком ребенком, ничего больше не
рассказывала. Кашкина умерла, когда мне было лет тринадцать или
четырнадцать; я упоминаю о ней, потому что она бессознательно имела на меня
влияние по своему либерализму и знакомству с людьми 14 декабря.
На отца я ужасно похож лицом, и даже все родинки на теле у меня на тех
же местах, как у него. Это замечание, может, слишком ничтожно, а могла бы
наука задуматься посерьезнее перед наследственностью не только породы, но
индивидуальной организации. Наука подметила наследственность и много помогла
в усовершенствовании конских заводов, но в понимании <человека?> не сделала
ни шагу.
Я потому настаиваю на моем сходстве с отцом, что я в жизни развил его
слабые стороны до уродливости. Я потому настаиваю на серьезном изучении
физиологической наследственности, что природа - пуще Иеговы - карает не
только в седьмом поколении, но гораздо дальше. Как скоро народ дожил до
поколения с высшей степенью силы, организмами начинают передаваться в
наследство только слабые стороны предков, и эти слабые стороны развиваются
до народного распадения. Я не говорю об одной мускульной системе, но о
нервной, о мозговой.
Отец мой был неглуп, очень добр, ленив, любитель прекрасного пола, но и
тут соблюдая умеренность, которая как-то у него смешивалась с уважением
светских приличий. Несмотря на мягкость, он был деспотом в семье; детская
веселость смолкала при его появлении. Он нам говорил "ты", мы ему говорили
"вы". Может, семейный деспотизм просто в нравах людей его века в России.
Может, он у них являлся в той же мере, в какой они в другую сторону, на
службе перед начальством, перед лицом, которое было больше их барин,
подчинялись подобострастно, не из хитрости, не из видов, а как-то
религиозно, точно священнодействовали ради какой-то безусловной истины...
