.. Он даже приобрел роскошный английский кипсэк - и (о позор!) любовался "украшавшими" его изображениями разных восхитительных Гюльнар и Медор...
Но прикажите - и мы изумим мир дерзостными поступками. Уверенность в нашей талантливости так велика, что для нас не полагается даже никакой профессиональной подготовки...
Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
На нем была мятая, некогда голубая, но сильно полинявшая пижама.--Я должен просить у Бога прощения за то, что он своей безграничной властью сотворил меня любознательным? Роуперу, как и мне, было тогда лет пятнадцать. -- Нет,--отвечал отец Берн с ирландской непринужденностью, придавая голосу елейную вкрадчивость,--за то, что ты, богохульник, осмелился предположить, что Бог не сможет /(крещендо!),/ если захочет, превратить зло в добро! На колени! Молись! (Ф-фу-у.) -- Почему же Он не хочет, сэр?--бесстрашно вопрошал Роупер. Он стоял на коленях, но держал себя так, словно сейчас будет посвящен в рыцари.--Почему мы не можем получить то, чего все так хотят--мира, в котором царит гармония? Боже, спаси нас всех вместе с Роупером и его мировой гармонией: у отца Берна начался приступ икоты! Ректор сурово взглянул на Роупера, словно он, а не виски, был причиной его страданий. Затем обвел взглядом всех нас. -- На колени. Все!.. (ик...) Всем (ик...) молиться! Этот дортуар стал (ик...), извиняюсь, вместилищем греха. Мы все повскакивали с кроватей, лишь один малыш продолжал спать, как ни в чем не бывало. -- Разбудите его (ик...). А это у нас кто без (ик...) пижамных штанов? Догадываюсь, чем ты (ик...) занимался. -- Надо, чтобы похлопали по спине, сэр,--участливо сказал Роупер.--Или девять глотков воды, сэр. -- Господь Всемогущий,--начал отец Берн,--ведающий сокровенными помыслами, которые таятся в душах этих (ик...) маленьких... Почувствовав, что из-за икоты его словам недостает подобающей торжественности, он гаркнул: "Молитесь сами. Начинайте..."--и заикал к выходу. Для нас это явилось своеобразной победой Роупера--не первой и не последней. Добивался он их, главным образом, благодаря исключительной способности к строго научному рассмотрению любого вопроса. Помню, однажды на уроке химии--мы тогда были в пятом классе--наш преподаватель, французский англофил отец Бошан, нудно объяснял, каким образом элементы вступают во взаимодействие, образуя новые соединения. Вдруг Роупер спросил: -- А почему натрий и хлор хотят соединиться при образовании соли? Класс грохнул от хохота. Все предвкушали забавное развлечение. Отец Бошан тоже выдавил из себя подобие улыбки и ответил: -- Роупер, что значит "хотят"? Хотеть могут только живые существа. -- Странно,--проговорил Роупер.--Должны же были неживые предметы захотеть стать живыми, иначе бы жизнь на Земле не зародилась. У атомов наверняка есть свобода выбора. Вы и сами говорили про "свободные атомы". -- Свобода выбора?--переспросил отец Бошан,--Ты хочешь сказать, что Бог в этом не участвует? -- Сэр, при чем здесь Бог?--раздраженно воскликнул Роупер.--У нас же урок химии! Несколько секунд отец Бошан пережевывал эту мысль, но ничего--проглотил.
... Точка зрения фабрик и рабочих домов вряд ли идет сюда. Помню я, что еще во времена студентские мы раз сидели с Вадимом за рейнвейном, он становился мрачнее и мрачнее и вдруг, со слезами на глазах, повторил слова Дон Карлоса, повторившего, в свою очередь, слова Юлия Цезаря: "Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия!" Его это так огорчило, что он изо всей силы ударил ладонью по зеленой рюмке и глубоко разрезал (4) себе руку. Все это так, но ни Цезарь, ни Дон Карлос с Позой, ни мы с Вадимом не объяснили, для чего же нужно что-нибудь делать для бессмертия? Есть дело, надобно его и сделать, а как же это делать для дела или в знак памяти роду человеческому? Все это что-то смутно; да и что такое дело? Дело, business 1... Чиновники знают только гражданские и уголовные дела, купец считает делом одну торговлю, военные называют делом шагать по-журавлиному и вооружаться с ног до головы в мирное время. По-моему, служить связью, центром целого круга людей - огромное дело, особенно в обществе разобщенном и скованном. Меня никто не упрекал в праздности, кое-что из сделанного мною нравилось многим; а знают ли, сколько во всем сделанном мною отразились наши беседы, наши спорь;, ночи, которые мы праздно бродили по улицам и полям или еще более праздно проводили за бокалом вина? ...Но вскоре потянул и в этой среде воздух, напомнивший, что весна прошла. Когда улеглась радость свиданий и миновались пиры, когда главное было пересказано и приходилось продолжать путь, мы увидели, что той беззаботной, светлой жизни, которую мы искали по воспоминаниям, нет больше в нашем круге и особенно в доме Огарева. Шумели друзья, кипели споры, лилось иногда вино - но не весело, не так весело, как прежде. У всех была задняя мысль, недомолвка; чувствовалась какая-то натяжка; печально смотрел Огарев, и К(етчер) зловеще поднимал брови...
