Then they started questioning- Had he noticed anything? First, in prayer he bent his head, Through his..
r>hotel, some of whom had met and conversed with the Mexican Seer, were constantly telling us strange stories of his doings--he had disclosed to one the present whereabouts of a runaw..
.. Взошли двенадцать молодцов, И с ними голубица Красавица-девица. Взошли толпой, не поклонясь, Икон не замечая; За стол садятся, не молясь И шапок не снимая. На первом месте брат..
"Они же распяли нашего возлюбленного Спасителя!" (Сидевший рядом со мной Роупер тихо произнес: "А я думал, его распяли римляне".) -- На них,--распалялся отец Берн,--лежит печать первородного греха, они погрязли в блуде и стяжательстве. Их закон не запрещает ростовщичества и прелюбодейства. И так далее. Отец Берн был высоким, стройным, с шеей даже более длинной, чем требовалось по росту, однако сейчас он необычайно правдоподобно изображал пузатого, короткошеего Шейлока, брызгал слюной, шепелявил и потирал руки. Вот он в сердцах плюнул и крикнул: "Ви, паршивые христиане! Вам таки не делают обрезания!" Он обожал лицедействовать. Лучшей ролью отца Берна был Яков I Шотландский, и он с упоением потчевал нас ею на уроках истории (что бы в тот момент ни проходили), громко причитая, сморкаясь и вещая на якобы шотландском диалекте*. Однако и Шейлок был неплох. "Ми таки с вами со всеми расправимся, паршивие христиане. Ой-вэй, деньжат моих ви не получите". Мы с Роупером считали для себя унизительным смеяться во время этих представлений. Мы-то понимали, что нацисты уничтожают не только евреев, но и католиков. Что такое зло, мы узнавали теперь из газет, а не из религиозных трактатов, стоявших на отдельных стеллажах в нашей библиотеке. Мы не могли поверить тому, что слышали о концлагерях. Кровавое месиво, распоротые штыками гениталии! Сэр, говорите что угодно, но мы не больно отличаемся от тех, кого ненавидим. Хотел бы кто-нибудь из нас, перекрутив пленку обратно, в те времена, когда не было еще газовых камер и кастраций без анестезии, вставить в проектор другую--безгрешную--пленку? Ведь на самом деле нам хочется, чтобы подобные ужасы происходили, и мы могли бы упиваться своим благородным нежеланием отплатить мерзавцам их же монетой. Мы с Роупером считали, что, чем слушать шепелявое берношейлоковское шельмование евреев, лучше уж от души позабавиться с кем-нибудь в часовне. -- Ну, что ты теперь думаешь о добре и зле?--спросил я однажды Роупера. -- Разумно было бы предположить,--отвечал он, разжевывая кусок тушеной баранины,--что добром называется то, к чему мы стремимся, что бы это ни было. Тут все дело в невежестве и в постепенном просветлении. Зло проистекает от невежества. -- Немцы, говорят, не самый невежественный народ в мире. Сказать ему было нечего. Тем не менее, он сказал: -- Есть разные виды невежества. У немцев оно проявилось в политике, и в этом их беда. Возможно, они и не виноваты. Немецкие государства слишком поздно заключили союз или что там они заключили?--У Роупера были весьма туманные представления об истории--нy, ты же знаешь, все эти их леса, где в каждом дереве по Богу. -- Ты хочешь сказать, что у немцев атавистическое сознание? Роупер, разумеется, сам не знал, что хотел сказать.
... Вдруг вовсе лишнее; близкое повторение слова в тебе портит стихи, а не усиливает. Сказавши: он жив в тебе, не странно ли говорить: мне кажется, в тебе вновь дышит и пр. Как искусно у Расина развертывается одна мысль из другой: что я сказала? он не умер; он жив в тебе: мне мнится всегда, что я вижу пред собою моего супруга.
Ипполит
Я вижу, мой отец, сей доблестный герой, и пр.
[Je vois de votre amour l'effet prodigieux...]
Последнее ненужное полустишие есть вставка переводчика, который пропустил стих Расина: я вижу чудесное действие любви твоей. Пропуск, по моему мнению, весьма важный, ибо как мог Ипполит не изъявить своего внимания к столь живому мечтанию Федры? Не дать ему благовидных причин в собственных глазах ее?
Федра
Смой стыд чудовища ужаснейшего кровью.
Расстановка слов в этом стихе неудачна; смой стыд... неприятное стечение звуков, да и мысли сей у Расина нет.
Вдова Тезеева горит к тебе любовью!
Нет, нет, чудовища не должен ты щадить;
Вот сердце! меч в него ты должен свой вонзить.
Да страшное скорей бесчестие сотрется;
Я чувствую, оно само на меч твой рвется.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Отдай ты мне свой меч.
[Delivre l'univers d'un monstre qui t'irrite.
La veuve de Thesee ose aimer Hippolyte!
Crois moi, ce monstre affreux ne doit point t'echapper.
Voila mon coeur, c'est la que ta main doit frapper.
Impatient deja d'expier son offense...
