, но от холодности, с нетерпеливым выражением на бледных и тонких устах, вероятно потому, что человек, который шел за нею с лестницы магазина и нес разные пачки, был слишком тяжел,..
r>hotel, some of whom had met and conversed with the Mexican Seer, were constantly telling us strange stories of his doings--he had disclosed to one the present whereabouts of a runaw..
Они приободряются, пожимая руки. Каждый новый поцелуй - трофей. Они тешат себя иллюзией собственной ..
Вы читаете «Вожделеющее семя», страница 144 (прочитано 94%)
Энтони Бёрджесс
Туда ни разу не пропустили ни одного человека. Мы слышим только шум, и всё. Но, судя по звукам, условия, в которых проходят тренировки, очень приближены к боевым. Но никому и никогда еще не разрешили посмотреть на это, серж. Так предписывают инструкции.
— А обратно людей выпускают?
— Ну, этого тоже не бывает, понимаете… Никто не выходит через эти ворота, вот почему я так думаю. Вы первый, кого я вижу, а я здесь служу уже девять месяцев. Не стоило здесь и ворота городить, правда ведь?
— Ну, не знаю, — проговорил Тристрам. — Сегодня ведь они сослужили свою службу?
— Ваша правда! — ответил капрал, испытывая благоговейное восхищение предусмотрительностью все предвидящего Провидения. — Это действительно совершеннейшая правда!
Полный желания помочь Тристраму, он добавил: — Но, конечно же, вы всегда можете сесть на поезд и поехать туда, куда вам нужно, сержант.
— Где станция?
— О, всего в одной или двух милях отсюда прямо по дороге. Железнодорожная ветка до Трали. Там ходит рабочий поезд до Килларни, часа в два ночи. Вы легко доберетесь, если этот вариант вас устраивает.
(«Думать надо, думать!») Эта ночь еще не кончилась, и тем не менее казалось, что целый пласт какого то другого времени отделяет его от того момента, когда раздался визг свистков. Сержант Лайтбоди, которого Тристрам вдруг вспомнил, говорил о том, что собирается найти «великое возможно». Странно подумать, но он уже давно нашел его. Которое больше уже не «возможно», конечно. Тристрам поежился.
— Вы не очень хорошо выглядите, сержант. Вы уверены, что сможете туда добраться?
— Я смогу, — ответил Тристрам. — Я должен смочь.
ЭПИЛОГ
Глава 1
Маршрут: Трали — Килларни — Мэллоу. Большую часть пути Тристраму снились плохие сны. Подняв воротник шинели, он прикорнул в углу купе. Во сне ему слышался какой то противный высокий голос, который, перекрывая рев паровоза, вел подсчеты: «Предположим, что сегодня ночью мы проводили двенадцать сотен людей. Предположим, что каждый в среднем весит десять стоунов (женщины легче мужчин), и получим двенадцать тысяч стоунов брутто. Умножаем на тысячу — получаем двенадцать миллионов стоунов мяса (живьем, на своих двоих) на одну ночь хорошей работы в мировом масштабе. Желающие на досуге могут пересчитать в тонны». Взвод Тристрама стоял в строю, и все с печальными лицами показывали на него пальцами: он был еще жив. Встрепенувшись, Тристрам проснулся в холодном поту, когда поезд подходил к Мэллоу. Рабочий ирландец положил ему руку на плечо и успокоил его, сказав: «Все в порядке, парень».
За день Тристрам добрался от Мэллоу до Росслера. Ночь он провел в гостинице, а утром, заметив, что вокруг бродит военная полиция, купил костюм, плащ, рубашку и ботинки. Свою военную форму он запихал в ранец, вынув оттуда мясные консервы. Тристрам подарил их нищей старухе, которая благодарно запричитала: «Да благословит тебя Христос, Дева Мария и святой Иосиф, сынок!» Пистолет он сунул в карман.
На борт пакетбота, следовавшего до Фишгарда, Тристрам взошел гражданским человеком.
... Оказаться в коже питона или, наоборот, человека – перевоплощение столь ошеломляющее, что взаимное смятение соединяло нас поистине братскими узами.
5
Ромен Гари Белая собака
Иногда Пит изгибался треугольником – питоны не сворачиваются в клубок, а складывают- ся, как угломер, – и тогда мне казалось, что это некий знак, который я должен истолковать. Позже я узнал, что питоны ведут себя так в момент опасности, и понял, что у нас с Питом- Удушителем действительно было кое-что общее: предельная осторожность в отношениях с людьми. Около полудня, когда на улицах еще бушевали потоки воды, я услышал великолепный ба- ритонный лай моей собаки. Сэнди – большой пес желтой масти, возможно, дальний потомок какого-нибудь датского дога, но от ливня и грязи его шерсть стала цвета шоколадной крошки. Он стоял в дверях, опустив хвост и уткнув морду в порог, и с совершенством старого лице- мера изображал постыдное возвращение и раскаяние блудного сына. Не знаю, сколько раз я запрещал ему шляться по ночам. Погрозив пальцем и несколько раз повторив: «Bad dog!»? , я уже приготовился вполне насладиться ролью полновластного хозяина, которого обожают и боятся, как вдруг моя собака деликатным кивком дала понять, что мы не одни. Сэнди привел с собой приятеля. Это была немецкая овчарка лет шести-семи, с седеющей шерстью; прекрас- ное животное, производящее впечатление ума и силы. Я заметил, что на ней нет ошейника, – для породистой собаки это странно. Я впустил своего мерзавца, но овчарка не уходила. Под дождем ее шерсть так намокла и склеилась, что она была похожа на тюленя. Она виляла хвостом, опустив уши и глядя на меня живым и просящим глазом, с напряженным вниманием, как смотрят собаки, когда ждут ласки или команды. Этот пес явно ждал приглашения, отстаивая свое право на убежище, которое соблюдают все цивилизованные люди по отношению к товарищам по несчастью. Я предложил ему войти...
