Летний жаркий полдень, тишина; изредка под окном прокудахчет курица; через каждые полчаса на монастырской колокольне бьют часы: перед тем к..
Всякий раз, как я начинаю писать критическую статью, меня начинают осаждать требования и возгласы подобного рода...
Но сейчас Вы не можете ничего понять. Темнота не позволяет установить, хорош ли этот лес ("Э-эх!") или плох ("Э-эх!"). Но я-то знаю, что лес, где мы находимся, плох и что лес, куда мы сейчас войдем, хорош...
Вы читаете «Долгий путь к чаепитию», страница 12 (прочитано 26%)
Энтони Бёрджесс
— Делай, как сказано, Мария, — прикрикнул на нее мистер Эдем, — и не важничай по поводу твоих пионерских дней в местах, которых пока еще не существует. — И он пробормотал себе под нос: — Прямо, так сказать, Эдгар Хантли.
И тонко запел, хотя голос у него и без того был высокий и дрожащий:
Смело воду пей изо всех морей,
Если соль сперва удалишь,
Ибо хоть с нею и сыр вкусней,
И бобы, и горошек, и сельдерей,
Все мясное, съестное вкуснее с ней, —
Жажду ею не утолишь!
Потом наступила тишина, и мистер Эдем сказал:
— Давай, Мария, подхватывай припев.
Но мышь возразила:
— Ах, сэрр, при мыслях о сыре мое сердце буквально разрывается на куски!
— Не думай о сыре. Припев, Мария, так сказать, припев.
И они запели вместе:
Ты любишь соль? — люби, изволь,
Но жажду ей не утолишь.
Мистер Эдем опять запел соло:
И вкусил я вод всех морей, и вот,
Мой живот, опять ты болишь;
Я на север плавал, где всюду лед,
И на юг, где морская свинья живет,
И на запад, где скот и поет койот, —
Все, поверь уж, один результат дает:
Жажду ею не утолишь!
Затем прозвучал припев (а Эдгара все сильнее и сильнее мучила жажда):
Я соль пою, любовь мою,
Но жажду ей не утолишь.
По виду мистера Эдема и мыши Марии легко было догадаться, что они ожидали аплодисментов, которыми Эдгар и разразился. В ответ мистер Эдем раскланялся на очень старинный манер и промолвил:
— Думаю, Эдембург — самое место для него. Что скажешь, Мария?
— О, конечно, сэрр, вы прямо говорите моими словами. Это место для него, для него, конечно, тут и толковать не о чем.
— А как туда попасть, сэр? — спросил Эдгар.
Мистера Эдема этот вопрос, по видимому, смутил. Он ответил:
— Э э, я там, честно говоря, не был, позволю себе объясниться таким образом, у меня ведь тут столько, как говорится, работы, да и, признаюсь тебе, я не смог его найти ни на одной карте. Но Мария вот говорит, что он, так сказать, существует.
— О, безусловно, сэрр, существует, и это отменнейшее место из всех, что когда либо стояли на двух ногах.
— Ты же говорила, так сказать, на четырех, — нахмурился мистер Эдем.
— Что две, что четыре, всё одно, — возразила Мария.
— Нет, не одно, как я многократно, если можно так выразиться, доводил до твоего сведения, — сказал мистер Эдем, еще больше мрачнея.
— Ах, всё зависит от точки зрения, сэрр.
— Нет, не зависит, осмелюсь утверждать.
— Вы простите мне это замечание, сэрр, но все же зависит.
Эдгар видел, что назревает довольно скучный спор, и начал прощаться. Он вежливо поклонился и мыши, и старику и произнес:
— Спасибо, вы мне очень помогли! — Слова, оставшиеся незамеченными.
Мистер Эдем и его служанка уже бросали друг в друга пыльными картами, причем у Марии, несмотря на сравнительно скромные размеры, получалось совсем неплохо. В комнате поднялась пыль столбом.
Эдгар спустился с холма и увидел в облаке — на этот раз дорожной — пыли всадника в изящных доспехах и королевской короне, гарцующего во главе маленького войска.
... Московские старожилы, которым сколько-нибудь памятно английское население "Шкотовского дома" в Леонтьевском переулке, конечно знают, что там, в этом старом доме, пока он принадлежал г-же Шкот (мачехе мужа моей тетки), всегда был выбор англичанок, занимавших места воспитательниц. И это всегда были особы нравственные, иногда очень образованные и всегда строго религиозные. Отсюда они разъезжались "на места" по России, и по преимуществу в те губернии, где четыре сына "старого Шкота" (Якова Яковлевича) занимались управлением большими помещичьими имениями Нарышкиных и Перовских. Соседи просили их рекомендовать "англичанок" благонадежных и получали как раз таких, каких просили. Из этих воспитательниц очень многие "приросли" к своим воспитанницам и остались друзьями их на всю жизнь. А между ними бывали и методистки и квакерки. Ни рекомендатели, ни наниматели в этом никакой разницы не полагали. {Теперь мне приходит на память один неважный, но характерный случай, дополняющий картину отношений родственников моих к квакерским женщинам. Из числа моих двоюродных братьев один овдовел в очень молодых годах, и у него осталось трое детей, с которыми он не знал как управиться и очень тосковал по своей прекрасной скончавшейся жене. Тетка наша, бывшая за англичанином, очень сожалела этого своего племянника, но разделяла его опасения, что жениться во второй раз очень рискованно, ибо первобрачным детям при мачехе будет худо. Они перебирали на совете множество известных им девушек и все находили, что "ненадежно" и "страшно": жена может выйти изрядная, а для того, чтобы вышла добрая мачеха, - ни одна этому не отвечала. Тогда тетка и сказала племяннику: "Разве вот что: если ты действительно честный человек и хочешь жениться для счастья семьи, а не для одной своей утехи, то поезжай в Англию, найди там себе расположение в квакерской семье и женись на квакерке...
