ашный, пожалуй, будет о том, как появились ширмы с картиной мук ада [на всем протяжении истории японского искусства художники писали картины на шелку, в том числе на шелковых ..
- Ну что, как вы?.. Знаете ли, я думал, что вы уже умерли. - Нет еще, - отвечал он с тем же сардоническим ..
- Ты проснулся? Тогда спускайся скорее, завтрак готов. Джоби встал с постели и раздвинул занавески...
Вы читаете «Долгий путь к чаепитию», страница 23 (прочитано 51%)
Энтони Бёрджесс
— О, — сказала Летиция, — он говорит как джентльмен. Ты должен испытать на нем свое стихотворение, Виллоуби.
И Эдгару показалось, что она весьма гордится своим правом не называть его сэром Виллоуби. В том, что она не была ему женой, Эдгар не сомневался. Одежда на ней была очень бедная, вся в заплатах, а он был разряжен как франт. Сэр Виллоуби сказал скучающим тоном:
— Очень хорошо. Просвещать должны просвещенные, не так ли? А? Думаю, неплохо сказано, а, что?
Все это время Кроссджей очень тупым ножом чистил яблоко, которое извлек из кармана, и мягко, добродушно ворчал.
— Итак, приступим, — сказал сэр Виллоуби и, как актер, принял торжественную позу:
Двух Элиотов я знавал,
Их Томасом и Джорджем звали,
Еще в пеленках, я читал,
Они талантливо писали.
Один из них, мои друзья,
Был женщина, а не мужчина,
Но кто был кем? Не знаю. Я
Прекрасно различаю вина,
И лица в лодке на реке,
И карты (знаю всю колоду),
И даже тучки вдалеке,
Что предвещают непогоду;
Мгновенно отличаю я
Орангутанга от мартышки,
И борова от соловья,
И торт с вареньем от коврижки,
Лишь Элиотов — о позор! —
Не различаю до сих пор?
Не успела дама по имени Летиция захлопать в ладоши и сказать, как это было восхитительно, а Эдгар пробормотать какую нибудь вежливую похвалу, как сэр Виллоуби поднял правую руку и строго проговорил:
— Вы должны отдавать себе отчет, что на самом деле я знаю, кто был кем; но разумно время от времени делать вид, что не знаешь всего. Иначе люди могут счесть тебя заносчивым. Это, — завершил он, — и послужило поводом к созданию стихотворения.
— Слишком много слов, — проворчал Дердлс. — Трудно было бы вырезать их все на могильном камне. И все же, полагаю, каждому по его вкусу.
— В том то и дело, — повторил сэр Виллоуби, — что на самом деле я знаю, кто был кем. Это было лишь поэтической вольностью.
— Наконец то! — воскликнул юный Кроссджей, показывая очищенное яблоко. — А то я уж думал, никогда с ним не управлюсь. Здорово. — Он зашвырнул его в высокую траву, улыбнулся Эдгару и сказал: — Терпеть не могу их есть. Я их чистить люблю!
— Спасибо вам еще раз, — сказал Эдгар. — А теперь мне надо идти. — И он поклонился так старомодно и изысканно, что Летиция хихикнула.
— Какой вежливый мальчик! — воскликнула она.
— Я знаю, кто есть кто, — повторил сэр Виллоуби громко и сердито.
— Итак, — закончил Эдгар, — всем до свидания.
— У меня есть могилка как раз для тебя, — сказал Дердлс. — Через полгода будет мала — очень уж мальчишки растут, — но сейчас в самый раз. Пойдем, покажу.
— Я знаю, я действительно знаю!
— Конечно, разумеется, дорогой Виллоуби.
— Обернемся за минуту, — сказал Дердлс.
Эдгар побежал. Он бежал и бежал, пока не забежал за поворот. Он еще услышал сердитый крик сэра Виллоуби:
— Я знаю, знаю, на самом деле знаю!
Но вскоре все стихло, и все внимание Эдгара поглотила открывшаяся перед ним панорама великого города Эдембурга, горевшего в лучах предвечернего солнца. Мальчик стоял на холме и смотрел на раскинувшуюся внизу лесистую долину, по которой гигантской змеей вилась серебристая река, а на реке, пересеченной множеством мостов, стоял, сияя куполами, сам город.
... "Сначала, - говорю я себе, - всё больше людей входит в театр, затем всё меньше. В конце концов никто уже не входит в театр". "Спектакль начался", - думаю я, встаю и направляюсь к центру города. Я озяб, ничего не ел и - мне внезапно приходит на ум - вот уже больше недели ни с кем не разговаривал, как вдруг ко мне обращаются: со мной заговорил мужчина. Я слышу, как он спрашивает меня, который час, слышу свой голос: "Восемь". "Восемь часов, - говорю я. - Театр начался". Тут я оборачиваюсь и вижу этого мужчину. Он высокий и худой. "Кроме него, в Фольксгартене никого нет", - размышляю я. И сразу же решаю, что мне нечего терять. Но произнести слова "Мне нечего терять!", сказать их в полный голос кажется мне нелепым, и я не произношу их, хотя у меня сильнейшее желание произнести эту фразу. Мужчина сказал, что якобы потерял свои часы: - С тех пор как я потерял часы, приходится время от времени обращаться к людям. Он рассмеялся. - Если бы я не потерял часы, я бы не обратился к Вам, - сказал он, - ни к кому не обратился бы. Ему, сказал мужчина, в высшей степени интересно само по себе то наблюдение, что теперь, после того, как я сказал ему, что сейчас восемь часов, он знает, что сейчас, насколько ему стало известно, восемь часов и что он сегодня одиннадцать часов подряд - "без передышки", сказал он - ходил, погрузившись в одну-единственную мысль, "не туда-сюда", а "всё время прямо, но, как вижу теперь, всё время по кругу, - сказал он. - С ума сойти, правда?.." Я заметил, что на мужчине дамские туфли, а мужчина заметил, что я заметил, что на нем дамские туфли. - Да, - сказал он, - теперь у Вас есть повод призадуматься. - Я собирался, - сказал я быстро, чтобы отвлечь мужчину от его туфель и отвлечься самому, - пойти в театр, но перед самым театром повернул обратно и не стал входить внутрь. - Я частенько бывал в этом театре, - сказал мужчина, он представился, но я тут же забыл его имя: имена не держатся у меня в памяти. - И однажды сходил туда в последний раз: каждый идёт когда-то в последний раз в какой-нибудь театр...
