Вы читаете «Долгий путь к чаепитию», страница 4 (прочитано 7%)
Энтони Бёрджесс
— А, — сказал Эдгар, — вроде Зверя Рыкающего и его матери?
— Да, порой, — ответил мистер Эк Хар Т с сомнением. — Но больше про Венеру, известную как богиня любви, не знаю уж, что это могло бы значить теперь или прежде.
— Ложь и обман, — сказал мистер Эк Кер Ман. — Я то был превосходным собеседником, но это ушло — увы, увы, ушло.
Оба так опечалились, не обращая даже внимания на чайку, которая села на голову мистеру Эк Хар Ту и стала кричать «эклектика — электрика — эксцентрика», что Эдгар решил напомнить им о делах в конторе, откуда всё еще доносились вопли. Он сказал:
— Дело в том, что у меня нет денег.
— Деньги, деньги, деньги, — проворчал мистер Эк Хар Т. — Все только о них и думают.
Он посмотрел на свои наручные часы, из которых доносилось очень негромкое пение, и сказал:
— Ну с, что до денег, час пробил. Не будем тянуть. В контору.
И они поспешили — Эдгар за ними, чайка сидела уже на голове у мистера Эк Кер Мана и кричала «Лиддел и Скотт, Лиддел и Скотт ». Но когда они дошли до конторы, она с крррриком улетела навстречу морскому ветру.
В конторе было тесно и неопрятно. Эдгар понял, что здесь никого не били: горланил попугай с серебряным колечком на левой лапке, прикрепленным к тонкой цепочке, прикрепленной к высокой стойке для шляп. Стойка была забита головными уборами, от шапокляка до кепки а ля Шерлок Холмс, и все были очевидно велики и мистеру Эк Хар Ту, и мистеру Эк Кер Ману и НЕВЕРОЯТНО велики человечку, который сидел за конторкой и с очень мрачным видом сосал какую то тягучую и липкую с виду ириску, завернутую в бумажку. Нос его, напоминавший пустой рожок от мороженого с прилепленным к кончику карандашом, весь был в ириске, и человечек непрерывно вытирался очень грязным платком.
— Большое испытание, конечно, — сказал он. — Просто так не съешь.
Попугай, севший на котелок, орал изо всех сил, но никто не обращал внимания. Мистер Эк Кер Ман, а может, это был и, мистер Эк Хар Т, спросил с раздражением:
— Почему ты не сварил какао, презрев нашу просьбу и свой долг?
— Да не нужно его ни варить, ни, Боже упаси, пить, — сказал человечек, — все время ложка лезет в глаз.
Тут он принял очень официальный вид, строго посмотрел на Эдгара и положил ириску в ящик. Из ящика будто бы вылетело что то невидимое, потому что Эдгар услышал, как пронзительный голосок проговорил:
— Глас глаз.
— Паспорт, — сказал человечек, — и поживее.
— Ее ее ее, — сказал голосок. Сейчас он был рядом с попугаем, и попугай слушал, наклонив голову набок.
— Ты выпустил эхо, — сказал мистер Эк Кер Ман (или мистер Эк Хар Т) строго. — Тебя неоднократно предупреждали.
— Али али али.
— От него тут никакого проку, — мрачно сказал человечек.
Из под его курточки выглядывал свитер, украшенный полосками всех цветов радуги. Эдгару он весьма понравился, но был мал.
— А теперь — скачки, — сказал мистер Эк Хар Т (или мистер Эк Кер Ман).
— Качки качки качки.
— Делай ставку, — сказал мистер Эк (так проще, подумал Эдгар). — Положи деньги вон в тот почтовый ящик.
..... Сначала я, от нечего делать, стал просто прислушиваться к звукам этих двух голосов, вовсе не обращая внимания на содержание разговора; мне был как-то по душе этот звонкий, несоздавшийся, ребяческий голос, в котором таился или страстный шепот женщины, или кухонная брань будущей титулярной, надворной, коллежской советницы и начальницы отделения. Да! то или другое, ибо в этом голосе было что-то несоздавшееся: он был чист и звонок, но его ноты могли звучать и в божественной поэме, и, пожалуй, в пошлом мотиве польки... Я жадно прислушивался к этому голосу, как ко всякому откровению нераспустившейся женственной души, ловил каждый звук его, потому что каждый звук был еще неоскверненная святыня. Это смешно, может быть, - но что же делать? Я везде и всегда один и тот же, я везде и во всем вижу только женщин, слушаю только женщин, понимаю только женщин и, пожалуй, страдаю только за женщин, - везде, везде, в многолюдном ли салоне, среди ли бешеного веселья танцклассов петербургских, здесь ли, наконец, в каком-то губернском городе, меня занимает одно - судьба женщины. А что мне в них, кажется? Они же первые были готовы обвинять меня в неограниченном самолюбии, они же первые не верили моему поклонению, моему фанатизму, они же, которых природа казалась мне всегда выше и чище грубой природы мужчины, способны были сомневаться даже в искренности моих эксцентрических понятий... Так или почти так думал я, прислушиваясь к звукам разговора за стеною. Наконец, и думать о женщинах стало мне если не скучно, то, по крайней мере, грустно - и вероятно, заразительность любопытства дочерей Евы была причиною того, что я наконец стал вслушиваться в содержание слов. Дело шло, сколько я мог догадаться, о том, ехать или не ехать куда-то;: дочери хотелось ехать, мать доказывала, что успеют-де наездиться и в Петербурге...
