Естественно-разговорное представление ОПРОМЕТЧИВЫЙ ТУРКА, ИЛИ; ПРИЯТНО ЛИ БЫТЬ ВНУКОМ? Действующие лица Миловидов...
. - Не замай, дядя Антон, - откликался парнишка, - небось не снесет! Дядя Антон, успокоенный каждый..
53-55 (приложение). - Датируется началом июля 1844 г. Уваров Сергей Семенович (1786-1855), граф - министр народного просвещения (1833-1849), президент Академии наук (1818-1855), литератор...
Вы читаете «Долгий путь к чаепитию», страница 35 (прочитано 79%)
Энтони Бёрджесс
Его первым желанием было броситься вон из комнаты, вниз по лестнице, из Замка, прочь, прочь, куда угодно, и он верил, что сейчас очень сильно захочет — или произойдет еще какое нибудь чудо — и снова окажется в школе и будет скучать и слушать рассказы про англосаксонских королей. Но дверь была крепко накрепко заперта, и, чтобы лишний раз напомнить Эдгару, что он в неволе, с потолка начала опускаться, закрывая дверь, толстая железная перегородка. Оставался только один путь на свободу — через люк, и существовал единственный способ заставить его открыться — сделать то, о чем просил его экран:
ОБЪЯСНИ ТЕОРИЮ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ.
Вдруг Эдгар услышал пронзительный писк. Он оглянулся, потом посмотрел на пол и увидел, что там сидит серый мышонок. Мышонок кивнул ему, помахал лапкой и начал карабкаться по его штанине. Грустно улыбаясь, Эдгар посадил его на ладонь и сказал:
— Мы с тобой оба узники. Ты мышонок, а я мальчик, но оба мы заперты в этой комнате навеки.
— Чепуха, — возразил мышонок тонко, но звонко. — Я вхожу и выхожу, когда захочу. У меня там щелка, и через нее я могу посещать большой мир, когда только мне заблагорассудится. Между прочим, меня зовут Альбертом.
— Очень приятно, — ответил Эдгар. — Меня зовут…
— У нас нет времени на эту ерунду, — перебил Альберт. — Надо как можно скорее сматывать удочки.
— Удочки? — глупо переспросил Эдгар.
— Ты меня понимаешь. Надо заняться тем, что здесь написано. Относительностью и всем прочим. То есть — извини, идиотизм с моей стороны — только относительностью. Ну с, приступим. Для начала скажи ка мне, какова скорость света.
— Послушай, — сказал Эдгар, — не смеши меня. Ты всего лишь мышонок. Что ты можешь знать о…
— Не теряй времени. — Мышонок перепрыгнул с руки Эдгара на стол и оттуда строго смотрел на него, пища от нетерпения. — Скорость света — триста тысяч километров в секунду. Так?
— Наверное, — сказал Эдгар.
— Не наверное, а точно. Чтобы не ломать себе язык этими длинными словами каждый раз, скорость света обозначают буквой с; с, понятно?
— Цеце — это муха.
— Да нет, с, с, с, буква «цэ». Существует ли что нибудь быстрее, чем с? Соображай быстрее.
Эдгар был уверен, что нет ничего быстрее скорости света, он так и сказал.
— Хорошо, — одобрил мышонок. — Теперь допустим, что со скоростью света движется поезд. Допустим. Это невозможно, но допустим.
— Допустим.
— И по крышам вагонов в направлении движения поезда бежит человек. Представляешь себе? Как в кино. И за этим человеком гонятся полицейские. Он хочет добежать до машиниста и застрелить его.
— За что? — спросил Эдгар.
— О, не теряй времени, — пропищал, приплясывая, мышонок. — Машинист совершил преступление, за которое полиция преследует бегущего человека. И вот они бегут по поезду. Представляешь?
— Вроде да.
— И этот человек мчится со скоростью тысяча километров в секунду.
— Не может быть! — воскликнул Эдгар.
— Не может быть? Когда сам поезд мчится со скоростью триста тысяч километров в секунду? Пошевели мозгами.
... Еще живо представлялась мне великая и ужасная картина Березины, взломанной бегущей армией. Как будто дух Божий хотел показать на этом месте всю силу своего гнева - взорвал реку с основания ее и, со всем, что застал живого, оледенил ее вдруг своим дуновением. Среди обломков колес и осей, изорванной и окровавленной одежды, трупов лошадей, руки, поднятые изо льдины и как будто еще молящие о спасении или угрожающие, лики мертвецов, с оледеневшими волосами, искривленные, с бешенством проклятия или с улыбкою новой жизни на устах*, а кругом снежная, с тощим кустарником, степь, подернутая вечерним полусумраком. Ни одного звука на этом ледяном кладбище, кроме стука от подков моей лошади, пугливо ступающей между мертвецами; ни одной живой души, кроме меня, с (бывшим) дядькой моим, который весь трясется и жутко озирается. Все это живо представлялось мне на монмартрских высотах. Теперь я только что вышел из огня сражения, из-под свиста пуль, цел, невредим - и передо мною, у ног моих, расстилалась столица Франции... О ней мог я только мечтать во сне, и вот, завтра же, вступаю в нее с победоносною армией... О! это чувство было высокое, восторженное, но его произвело не зрелище красот Парижа, а стечение обстоятельств, приведших меня к нему - обстановка этого зрелища. Чувство это было совсем не то, которое наполнило душу мою при взгляде на родной город, созданный гением великого Петра, возвеличенный и украшенный его преемниками. - Прекрасно! - чудно! - мог я только сказать графу. ______________ * Я проезжал Березину спустя немного дней после переправы через нее неприятеля.
Посвятив недели две на осмотр всего, что было замечательного в Петербурге, я предался глубокому уединению, какое только позволяла мне служба. В это время готовил я к печати свои "Походные Записки", в которых столько юношеской восторженности и столько риторики. Признаюсь, писавши их, я еще боялся отступить от кодексов Рижского и братии его, столь твердо врученных мне профессором московского университета По[бедоносцева]...
